, -- все из одной точки.
-- Бертольди! -- крикнул слегка доктор, -- гулять пойдемте.
Бертольди махнула отрицательно головою, как молящаяся женщина, у
которой спрашивают, не брала ли она ключей от комода.
-- Штучку скажу, право скажу, -- соблазнял ее доктор, -- хорошенькую
штучку.
Бертольди молча отошла дальше.
В садик вышел Помада и Полинька Калистратова да Белоярцев, а прогулка
до чаю так и не состоялась.
-- Что, вы какого мнения о сих разговорах? -- спрашивал Розанов
Белоярцева; но всегда уклончивый Белоярцев отвечал, что он художник и вне
сферы чистого художества его ничто не занимает, -- так с тем и отошел.
Помада говорил, что все это просто скотство ; косолапый маркиз делал
ядовито-лукавые мины и изображал из себя крайнее внимание, а Полинька
Калистратова сказала, что ``это, Бог знает, что-то такое совсем
неподобное``.
За чаем Лиза вызвалась провожать сокольничан и москвичей.
Напились чаю и пошли, разбившись на две группы. Белоярцев шел с
Бычковым, Лизой, Бертольди, Калистратовой и Незабитовским. Вторая группа
шла, окружая Стешу, которая едва могла тащить свой живот и сонного
полугодового ребенка. Дитятю у нее взяли; Розанов и Помада несли его на
руках попеременно, а маркиз колтыхал рядом с переваливающейся уточкою Стешею
и внимательно рассматривал ее лицо своими утомляющими круглыми глазами.
На поляне вошли на холмик и присели под тремя соснами.
Стеша села немножко поодаль от других, взяла у Помады своего ребенка и
закрыла его платком.
-- Холодно, -- сказала она.
-- Какой вздор! -- возразил Бычков.
-- Нам ничего, а ему холодно, -- отвечала покорно Стеша, окутывая
своего ребенка.
-- А зачем таскаешь, -- заметил Бычков.
-- Вам лишь бы спорить, Розанов.
-- Полноте, Лизавета Егоровна, что мне за радость препровождать свою
жизнь в спорах.
-- Однако вот препровождаете.
-- Потому что не могу согласиться с тем, что часто слышу.
-- Солидарности не видите?
-- Да-с, солидарности не вижу.
-- Как же это: ни с кем не видите в себе солидарности? -- иронически
спросил Красин.
-- Да, ни с кем-с, -- спокойно отвечал доктор.
-- Особенный человек, -- заметила Лиза, -- с Чистыми Прудами был
несогласен...
-- Несогласен, -- подсказал Розанов.
-- С Лефортовом тоже несогласен.
-- Несогласен.
-- С студентами разошелся, -- продолжала Лиза.
-- Разошелся, -- спокойно подтверждал доктор.
-- С теориями петербургских молодых людей не согласен: готов даже за
неразрешимый брак стоять.
-- Ну это, Лизавета Егоровна, вы сами придумали, а мое мнение о теориях
я еще сто лет назад вам высказывал. Не верю в теоретиков, что ж мне делать.
-- Ну вот поляки уж не теоретики.
-- О поляках говорить нечего. С ними у меня общего менее, чем с
кем-нибудь.
-- Отчего ж это? -- перегинаясь, спросил Красин.
-- Так. Оттого, что я их знаю.
-- Отчего ж мы находим солидарность?
-- Оттого, что, верно, не понимаете дела.
-- Это интересно, -- смеясь, сказала Бертольди.
-- Очень даже интересно, -- отвечал Розанов. -- Вы, господин Красин,
человек нелогичный. Я вам сейчас это докажу. Вы вчера говорили об узкости
национальных интересов и о стремлении вашей секты дать человечеству широкие,
равные права и уничтожить принципы семь
-- Бертольди! -- крикнул слегка доктор, -- гулять пойдемте.
Бертольди махнула отрицательно головою, как молящаяся женщина, у
которой спрашивают, не брала ли она ключей от комода.
-- Штучку скажу, право скажу, -- соблазнял ее доктор, -- хорошенькую
штучку.
Бертольди молча отошла дальше.
В садик вышел Помада и Полинька Калистратова да Белоярцев, а прогулка
до чаю так и не состоялась.
-- Что, вы какого мнения о сих разговорах? -- спрашивал Розанов
Белоярцева; но всегда уклончивый Белоярцев отвечал, что он художник и вне
сферы чистого художества его ничто не занимает, -- так с тем и отошел.
Помада говорил, что все это просто скотство ; косолапый маркиз делал
ядовито-лукавые мины и изображал из себя крайнее внимание, а Полинька
Калистратова сказала, что ``это, Бог знает, что-то такое совсем
неподобное``.
За чаем Лиза вызвалась провожать сокольничан и москвичей.
Напились чаю и пошли, разбившись на две группы. Белоярцев шел с
Бычковым, Лизой, Бертольди, Калистратовой и Незабитовским. Вторая группа
шла, окружая Стешу, которая едва могла тащить свой живот и сонного
полугодового ребенка. Дитятю у нее взяли; Розанов и Помада несли его на
руках попеременно, а маркиз колтыхал рядом с переваливающейся уточкою Стешею
и внимательно рассматривал ее лицо своими утомляющими круглыми глазами.
На поляне вошли на холмик и присели под тремя соснами.
Стеша села немножко поодаль от других, взяла у Помады своего ребенка и
закрыла его платком.
-- Холодно, -- сказала она.
-- Какой вздор! -- возразил Бычков.
-- Нам ничего, а ему холодно, -- отвечала покорно Стеша, окутывая
своего ребенка.
-- А зачем таскаешь, -- заметил Бычков.
-- Вам лишь бы спорить, Розанов.
-- Полноте, Лизавета Егоровна, что мне за радость препровождать свою
жизнь в спорах.
-- Однако вот препровождаете.
-- Потому что не могу согласиться с тем, что часто слышу.
-- Солидарности не видите?
-- Да-с, солидарности не вижу.
-- Как же это: ни с кем не видите в себе солидарности? -- иронически
спросил Красин.
-- Да, ни с кем-с, -- спокойно отвечал доктор.
-- Особенный человек, -- заметила Лиза, -- с Чистыми Прудами был
несогласен...
-- Несогласен, -- подсказал Розанов.
-- С Лефортовом тоже несогласен.
-- Несогласен.
-- С студентами разошелся, -- продолжала Лиза.
-- Разошелся, -- спокойно подтверждал доктор.
-- С теориями петербургских молодых людей не согласен: готов даже за
неразрешимый брак стоять.
-- Ну это, Лизавета Егоровна, вы сами придумали, а мое мнение о теориях
я еще сто лет назад вам высказывал. Не верю в теоретиков, что ж мне делать.
-- Ну вот поляки уж не теоретики.
-- О поляках говорить нечего. С ними у меня общего менее, чем с
кем-нибудь.
-- Отчего ж это? -- перегинаясь, спросил Красин.
-- Так. Оттого, что я их знаю.
-- Отчего ж мы находим солидарность?
-- Оттого, что, верно, не понимаете дела.
-- Это интересно, -- смеясь, сказала Бертольди.
-- Очень даже интересно, -- отвечал Розанов. -- Вы, господин Красин,
человек нелогичный. Я вам сейчас это докажу. Вы вчера говорили об узкости
национальных интересов и о стремлении вашей секты дать человечеству широкие,
равные права и уничтожить принципы семь