помилуй! и в помышлении никогда не было.
-- Напрасно; а она не из тех, чтобы перед чем-нибудь остановилась.
-- Да это что говорить, Полина Петровна!
-- Что?
-- Это не идет нам.
-- Отчего это?
-- Так; я человек с большими недостатками и слабостями, а она девушка
сильная и фанатичка. Мы не можем ладить. Я ей благодарен за многое, но
любить ее...
-- Не можете?
-- Не могу-с.
-- Отчего же не можете любить сильной женщины?
-- Да так; оттого, что лычко с ремешком не вяжется. Она меня не
поддержит, а я человек разбитый: мне нужно много снисхождения. Я хотел бы
хоть каплю простого, теплого участия.
-- Какая сентиментальность.
-- Нет-с, не сентиментальность. Любить человека в моем положении надо
много смелости. Сентиментальная трусиха и эгоистка на такую любовь не
годится.
-- А какая же годится?
-- Так вот, простая, здравомыслящая и добрая женщина.
-- Простая, здравомыслящая и добрая: вы сущих пустяков желаете, Дмитрий
Петрович.
-- А что ж вы думаете?
-- Ну поищите же ее до второго пришествия.
-- Отчего? Да вон ваша же подруга, Женни Гловацкая ...
-- Ну, не думаю; правда, я ее знала ребенком; может быть, теперь она
очень переменилась, а когда я ее знала в институте, она не подавала таких
надежд. Я ведь раньше их вышла за два года, но все-таки не думаю, чтобы
Женни на такую штуку рискнула, -- произнесла тоном опытной женщины
Калистратова.
-- А вы сами? Вы тоже не рискнули бы?
Калистратова слегка покраснела, но твердо сказала:
-- Я еще об этом не думала.
-- А вы ведь прелестная женщина!
-- Будто?
-- Право, прелестная. Ни при одной женщине так хорошо себя не
чувствуешь, как при вас.
-- Все это вы себе сочиняете, -- проговорила Полина, и ее бледные щеки
еще более зарумянились.
-- Нет, это не сочинение, а...
-- Полноте, -- сказала, прервав его, серьезно Полина.
-- Отчего же не сказать правды? Я очень часто о вас думаю.
-- Полноте, -- еще строже остановила Калистратова.
-- Как хотите; а я рад, что, узнав вас, я еще почувствовал, что могу
привязаться к женщине. Да...
-- Розанов! я вас два раза просила перестать. Это мне, наконец,
неприятно.
-- Если это вас оскорбляет.
-- Не оскорбляет, -- оскорбляться нечем, а... зачем такие разговоры.
Они дошли молча.
-- Вы сердитесь? -- спросил Розанов у калитки.
-- Я уж вам сказала, что сердиться мне не за что, -- отвечала Полинька
и спокойно дала ему поцеловать свою руку.
Черт знает, как гадко после такого разговора очутиться в пустой,
одинокой комнате.
"Глава двадцать шестая. РАЗРЫВ"
Розанов три вечера кряду ходил с Полинькой Калистратовой к Лизе и три
раза не заставал дома ни Лизы, ни Бертольди, ни Помады. Спустя два дня он
опять зашел после обеда к Калистратовой, чтоб идти с нею к Лизе.
-- Да что ж ходить, Дмитрий Петрович, -- отвечала Полинька, -- пожалуй,
опять не застанем.
-- Попробуемте; все равно -- вечер хороший, пройдемся.
-- Пожалуй; где это они пропадают?
-- Диковина.
-- Эта Лизочка все суетится, бедная.
-- Как это? Что вы думаете?
-- Да, верно, все с этим Красиным возится.
-- Ну Бог знает что!
-- Да отчего же.
Полинька Калистратова ни духом, ни словом не давала Розанову заметить,
что она помнит о ег
-- Напрасно; а она не из тех, чтобы перед чем-нибудь остановилась.
-- Да это что говорить, Полина Петровна!
-- Что?
-- Это не идет нам.
-- Отчего это?
-- Так; я человек с большими недостатками и слабостями, а она девушка
сильная и фанатичка. Мы не можем ладить. Я ей благодарен за многое, но
любить ее...
-- Не можете?
-- Не могу-с.
-- Отчего же не можете любить сильной женщины?
-- Да так; оттого, что лычко с ремешком не вяжется. Она меня не
поддержит, а я человек разбитый: мне нужно много снисхождения. Я хотел бы
хоть каплю простого, теплого участия.
-- Какая сентиментальность.
-- Нет-с, не сентиментальность. Любить человека в моем положении надо
много смелости. Сентиментальная трусиха и эгоистка на такую любовь не
годится.
-- А какая же годится?
-- Так вот, простая, здравомыслящая и добрая женщина.
-- Простая, здравомыслящая и добрая: вы сущих пустяков желаете, Дмитрий
Петрович.
-- А что ж вы думаете?
-- Ну поищите же ее до второго пришествия.
-- Отчего? Да вон ваша же подруга, Женни Гловацкая ...
-- Ну, не думаю; правда, я ее знала ребенком; может быть, теперь она
очень переменилась, а когда я ее знала в институте, она не подавала таких
надежд. Я ведь раньше их вышла за два года, но все-таки не думаю, чтобы
Женни на такую штуку рискнула, -- произнесла тоном опытной женщины
Калистратова.
-- А вы сами? Вы тоже не рискнули бы?
Калистратова слегка покраснела, но твердо сказала:
-- Я еще об этом не думала.
-- А вы ведь прелестная женщина!
-- Будто?
-- Право, прелестная. Ни при одной женщине так хорошо себя не
чувствуешь, как при вас.
-- Все это вы себе сочиняете, -- проговорила Полина, и ее бледные щеки
еще более зарумянились.
-- Нет, это не сочинение, а...
-- Полноте, -- сказала, прервав его, серьезно Полина.
-- Отчего же не сказать правды? Я очень часто о вас думаю.
-- Полноте, -- еще строже остановила Калистратова.
-- Как хотите; а я рад, что, узнав вас, я еще почувствовал, что могу
привязаться к женщине. Да...
-- Розанов! я вас два раза просила перестать. Это мне, наконец,
неприятно.
-- Если это вас оскорбляет.
-- Не оскорбляет, -- оскорбляться нечем, а... зачем такие разговоры.
Они дошли молча.
-- Вы сердитесь? -- спросил Розанов у калитки.
-- Я уж вам сказала, что сердиться мне не за что, -- отвечала Полинька
и спокойно дала ему поцеловать свою руку.
Черт знает, как гадко после такого разговора очутиться в пустой,
одинокой комнате.
"Глава двадцать шестая. РАЗРЫВ"
Розанов три вечера кряду ходил с Полинькой Калистратовой к Лизе и три
раза не заставал дома ни Лизы, ни Бертольди, ни Помады. Спустя два дня он
опять зашел после обеда к Калистратовой, чтоб идти с нею к Лизе.
-- Да что ж ходить, Дмитрий Петрович, -- отвечала Полинька, -- пожалуй,
опять не застанем.
-- Попробуемте; все равно -- вечер хороший, пройдемся.
-- Пожалуй; где это они пропадают?
-- Диковина.
-- Эта Лизочка все суетится, бедная.
-- Как это? Что вы думаете?
-- Да, верно, все с этим Красиным возится.
-- Ну Бог знает что!
-- Да отчего же.
Полинька Калистратова ни духом, ни словом не давала Розанову заметить,
что она помнит о ег