йте, Райнер
шпион.
-- Ну вот вам и поздравляю, -- заметил Розанов.
И пошел спор о Райнере, закончившийся тем, что Райнер, точно, человек
сомнительный.
-- Да, шут гороховый этот Райнер, -- произнес в конце спора Розанов, --
несло его сюда к нам; говорил ему, упрашивал уехать, нет-таки, ну, упрямая
овца волку ж корысть.
-- Что ж это, по-вашему, мы такая уж дрянь, -- начала было Бертольди,
но Розанов перебил ее.
Давно все знали в Москве, что и в Петербурге политическая
возбужденность совсем упала, в обществе начался критический разбор
либерализма, но еще в Москве не знали хорошо, во что ударились рассеянные
остатки петербургских псевдолибералов. Теперь это разом объяснилось
Розанову; они не сложили рук, как московские, и не взялись за работу, а
выдумали новый, совершенно безопасный и не вызывающий ничьего
противодействия союз, придавая ему характер псевдосоциальной борьбы. Розанов
понял это и, остановив Бертольди, сказал:
-- Да, мы с вами уж такая дрянь, что и нет хуже. Говорить даже гадко: и
в короб не лезем, и из короба не идем; дрянь, дрянь, ужасная дрянь.
А на дворе уж занималась зорька, оттеняя верхушки высоких сосен
Сокольницкого леса. Общество рассталось довольно холодно; Розанов повел
домой Калистратову.
-- А вы большой спорщик, -- говорила она, подходя к дому.
-- Надоедают мне эти хлыщи, Полина Петровна. Это ведь что же? Был
застой; потом люди проснулись, ну поддались несбыточным увлечениям, наделали
глупостей, порастеряли даром людей, но все ведь это было человеческое, а это
что же? Воевать с ветряными мельницами, воевать с обществом, злить
понапрасну людей и покрывать это именем какого-то нового союза. Ну что это
за союз? Вы посмотрите, что это такое: женщинок побольше посбивать с толку,
пожить с ними до бесстыдства, до наглости, а потом будь что будет. Им ведь
ничего, а те будут репку петь. О подлецы, подлецы неописуемые!
-- Полноте браниться-то так, Дмитрий Петрович, -- смеясь, проговорила
Полинька. -- Ну что вам до них?
-- Как что-с? Они слабых людей сколько могут увлечь? Попробовали
бороться с правительством, видят -- кусается, ну так вот теперь другое
выдумали. Дело точно безопасное. Что ж, разврат везде терпится под весьма
различными формами, только зачем же из него делать какое-то общественное
служение. Любви у нас и так нет; женщин мы всегда умели переменить;
трудиться серьезно никогда не умели; детей тоже прикидывали на долю одной
матери, либо на заботы опекунского совета; но зачем же опять все это
формулировать в какую-то революцию? Честность, честность в отношении с
женщинами! Чтоб любовь-то была, а не ``волненье крови молодой``, чтоб
нравственные обязательства, вытекающие из союза с любимой женщиной, были
крепки и святы, а не считались вздором. Я сам нищ и убог на всех пунктах,
так мне бы нечего их оспаривать: пусть делят чертковский дом, авось и мне
уголочек бы какой-нибудь достался; пусть.
-- Что пусть?
-- Ничего-с.
-- Это, верно, насчет женщин?
-- Да-с, насчет женщин.
-- Что же это такое?
-- Да что ж вы думаете, мне полюбить-то и быть любимым не хочется, что
ли?
-- Хочется?
-- Еще бы! даже и очень.
-- За чем же дело стало?
-- Как за чем?
-- Ведь вы были влюблены в Бахареву.
-- Господи
шпион.
-- Ну вот вам и поздравляю, -- заметил Розанов.
И пошел спор о Райнере, закончившийся тем, что Райнер, точно, человек
сомнительный.
-- Да, шут гороховый этот Райнер, -- произнес в конце спора Розанов, --
несло его сюда к нам; говорил ему, упрашивал уехать, нет-таки, ну, упрямая
овца волку ж корысть.
-- Что ж это, по-вашему, мы такая уж дрянь, -- начала было Бертольди,
но Розанов перебил ее.
Давно все знали в Москве, что и в Петербурге политическая
возбужденность совсем упала, в обществе начался критический разбор
либерализма, но еще в Москве не знали хорошо, во что ударились рассеянные
остатки петербургских псевдолибералов. Теперь это разом объяснилось
Розанову; они не сложили рук, как московские, и не взялись за работу, а
выдумали новый, совершенно безопасный и не вызывающий ничьего
противодействия союз, придавая ему характер псевдосоциальной борьбы. Розанов
понял это и, остановив Бертольди, сказал:
-- Да, мы с вами уж такая дрянь, что и нет хуже. Говорить даже гадко: и
в короб не лезем, и из короба не идем; дрянь, дрянь, ужасная дрянь.
А на дворе уж занималась зорька, оттеняя верхушки высоких сосен
Сокольницкого леса. Общество рассталось довольно холодно; Розанов повел
домой Калистратову.
-- А вы большой спорщик, -- говорила она, подходя к дому.
-- Надоедают мне эти хлыщи, Полина Петровна. Это ведь что же? Был
застой; потом люди проснулись, ну поддались несбыточным увлечениям, наделали
глупостей, порастеряли даром людей, но все ведь это было человеческое, а это
что же? Воевать с ветряными мельницами, воевать с обществом, злить
понапрасну людей и покрывать это именем какого-то нового союза. Ну что это
за союз? Вы посмотрите, что это такое: женщинок побольше посбивать с толку,
пожить с ними до бесстыдства, до наглости, а потом будь что будет. Им ведь
ничего, а те будут репку петь. О подлецы, подлецы неописуемые!
-- Полноте браниться-то так, Дмитрий Петрович, -- смеясь, проговорила
Полинька. -- Ну что вам до них?
-- Как что-с? Они слабых людей сколько могут увлечь? Попробовали
бороться с правительством, видят -- кусается, ну так вот теперь другое
выдумали. Дело точно безопасное. Что ж, разврат везде терпится под весьма
различными формами, только зачем же из него делать какое-то общественное
служение. Любви у нас и так нет; женщин мы всегда умели переменить;
трудиться серьезно никогда не умели; детей тоже прикидывали на долю одной
матери, либо на заботы опекунского совета; но зачем же опять все это
формулировать в какую-то революцию? Честность, честность в отношении с
женщинами! Чтоб любовь-то была, а не ``волненье крови молодой``, чтоб
нравственные обязательства, вытекающие из союза с любимой женщиной, были
крепки и святы, а не считались вздором. Я сам нищ и убог на всех пунктах,
так мне бы нечего их оспаривать: пусть делят чертковский дом, авось и мне
уголочек бы какой-нибудь достался; пусть.
-- Что пусть?
-- Ничего-с.
-- Это, верно, насчет женщин?
-- Да-с, насчет женщин.
-- Что же это такое?
-- Да что ж вы думаете, мне полюбить-то и быть любимым не хочется, что
ли?
-- Хочется?
-- Еще бы! даже и очень.
-- За чем же дело стало?
-- Как за чем?
-- Ведь вы были влюблены в Бахареву.
-- Господи