-- На началах взаимного доверия и уважения, -- отвечал Розанов.
-- Да за что же вы перестанете уважать? Разве вы перестанете уважать
вашу любовницу, если она напилась, когда ей пить хотелось? Функция.
-- Но я не стану ее уважать, если она, сидя здесь вот, например,
вздумает здесь же непременно отправлять все свои функции, а животные ведь
ничьим сообществом не стесняются.
Мужчины засмеялись.
-- И мы стесняемся только из предрассудков, -- ответил Красин.
-- Ну, покорно благодарю за такую свободу. Если я поберегу немножко
чужие чувства, еще не произойдет никакого зла.
-- Вы ведь медик?
-- Да, я учился медицине.
-- И вы отрицаете право природы?
-- Нет-с. Я его не отрицаю, а я только понимаю любовь к женщине, а не к
животному.
-- Что же, вы -- платонист?
-- Я медик.
-- Вы, значит, держитесь материалистических воззрений.
-- Я не люблю идеальной философии.
-- И соглашаетесь с шутами, что...
-- ``Если изба без запора, то и свинья в ней бродит``, как говорит
пословица. Соглашаюсь, и всегда буду с этим соглашаться. Я не стану осуждать
женщину за то, что она дает широкий простор своим животным наклонностям.
Какое мне дело? Это ее право над собою. Но не стану и любить эту женщину,
потому что любить животное нельзя так, как любят человека.
-- А вы медик?
-- Я медик и все-таки позволю вам напомнить, что известная
разнузданность в требованиях человеческого организма является вследствие
разнузданности воли и фантазии. И наконец, скажу вам не как медик, а как
человек, видевший и наблюдавший женщин: женщина с цельной натурой не полюбит
человека только чувственно.
-- У вас какая-то идеальная любовь. Мы допускаем, что женщина может
жить гражданскою любовью к обществу и на все остальное смотреть разумно...
так... Функция.
-- И это называется разумно?
-- Функция, -- отвечал, пожав презрительно плечами, Красин.
Розанов глядел на него молча.
-- Вы следите за тем, что вырабатывает мысль передовых людей? --
спросил наставительно Красин.
-- Стараюсь.
-- Вы читаете этот журнал? -- опять вопросил в том же тоне Красин,
поднимая вверх лежавшую на столе книгу.
-- Нет, этого я не читаю.
-- Почему же-с, смею спросить?
-- Да потому, что я всегда месяца за четыре вперед в оригиналах читаю
все, о чем здесь пишут, и переводных извращений терпеть не могу.
-- Напрасно. Если бы вы вникли, так увидели бы, что здесь есть особая
мысль.
-- Да я это и не читая вижу, -- отвечал Розанов и, закурив сигару,
вышел походить по садику.
-- Каков, батюшка, разговор при девушках? -- спрашивал его, колтыхая по
дорожке, косолапый маркиз.
-- Да.
-- И вам-то охота поддерживать.
-- Да уж тут нечего отмалчиваться, когда слушают во все уши: полезнее
же разбивать, чем молчать.
-- А до вас-то что было: ужас! ужас! Просто к свободно-переменному
сожительству приглашал.
-- Ну, вот видите. -- Петр Сергеевич! -- позвал доктор, остановясь у
окна и толкнув Белоярцева.
Белоярцев оглянулся и высунулся в окно.
-- Что вы там сидите? Гулять бы идти.
-- Пожалуй.
-- Или беседа не нравится?
-- Мне вот цветок нравится, -- отвечал, улыбаясь, Белоярцев. -- Видите,
как это расходится; видите, все из одной точки, а, а, а! -- восклицал он,
указывая на лепестки розы