т.
-- Знаю.
-- За Вязмитинова: он, брат, в гору пойдет.
-- Это как?
-- Как же, -- его статью везде расхваливали.
-- Ну, это еще вилами писано.
-- Нет, напечатано, и попечитель о нем директора спрашивал.
-- А старик?
-- Плох, кашляет все, а уж Евгения Петровна, я тебе скажу...
Помада поцеловал свои пальчики.
-- И такая же добрая?
-- Все такая ж. Ах!..
Помада вскочил, вынул из чемоданчика маленький сверточек и, подав
Розанову, сказал:
-- Это тебе.
В сверточке была вышитая картина для столового портфеля.
-- Поцелуй, -- это ее ручки шили.
-- Спасибо ей, -- сказал Розанов и в самом деле поцеловал картину, на
которой долго лежали ручки Женни.
-- О тебе, брат, часто, часто мы вспоминали: на твоем месте теперь
такой лекаришка... гордый, интересан. Раз не заплати -- другой не поедет.
-- Вот это пуще всего, -- сказал, смеясь, Розанов.
-- Нет, таки дрянь. А Зарницын, брат! Вот барин какой стал: на лежачих
рессорах дрожки, карета, арапа нанял.
-- Ну-у!
-- Право, арапа нанял. А скука у нас... уж скука. У вас-то какая
прелесть!
-- Да что тебе тут так нравится?
-- Помилуй, брат: чувствуешь себя в большом городе. Жизнь кипит, а у
нас ничего.
-- Эх, брат, Юстин Феликсович: надо, милый, дело делать, надо
трудиться, снискивать себе добрую репутацию, вот что надо делать. Никакими
форсированными маршами тут идти некуда.
-- Ну, однако...
-- Поживи, брат, здесь, так и увидишь. Я все видел, и с опыта говорю:
некуда метаться. Россия идет своей дорогой, и никому не свернуть ее.
-- А Лизавета Егоровна?
-- Что это ты о ней при этой стати вспомнил?
-- Да так; что она теперь, как смотрит?
Розанов лег на постель и долго еще разговаривал с Помадой о Лизе, о
себе и о своих новых знакомых.
-- Ну, а как денег у тебя? -- спросил Помада.
-- А денег у меня никогда нет.
-- И без прислуги живешь?
-- Хозяин лошадь мою кормит, а хозяйка самовар ставит, вот и вся
прислуга.
-- А Ольга Александровна?
-- Что?
-- Такая ж, как была?
Розанов махнул рукой и отвернулся к стенке. Помада задул свечу и лег
было на диван, но через несколько минут встал и начал все снова
перекладывать в своем чемоданчике. Работа эта, видно, его очень занимала.
Сидя в одном белье на полу, он тщательнейшим образом разобрал вещи,
пересмотрел их, и когда уложил снова, то на дворе было уже светло.
Помада посмотрел с четверть часа в окна и, увидя прошедшего по улице
человека, стал одеваться.
-- Розанов! -- побудил он доктора.
-- Ну! -- отозвался Розанов и, взглянув на Помаду, который стоял перед
ним с фуражкой в руке и с чемоданчиком под мышкой, спросил: -- куда это ты?
-- Выпусти меня, мне не спится.
-- Куда ж ты пойдешь?
-- Так, погуляю.
-- А чемодан-то зачем тащишь?
-- Я погуляю и зайду прямо к Лизавете Егоровне.
-- Ведь ты не найдешь один.
-- Нет, найду; ты только встань, выпусти меня.
Розанов пожал плечами и проводил Помаду, запер за ним двери и лег
досыпать свою ночь, а Помада самым торопливым шагом подрал по указанной ему
дорожке к Богородицкому.
Частые свертки не сбили Помаду: звезда любви безошибочно привела его к
пяти часам утра в Богородицкое и остановилась над крылечком дома крестьянина
Шуркина, ярок
-- Знаю.
-- За Вязмитинова: он, брат, в гору пойдет.
-- Это как?
-- Как же, -- его статью везде расхваливали.
-- Ну, это еще вилами писано.
-- Нет, напечатано, и попечитель о нем директора спрашивал.
-- А старик?
-- Плох, кашляет все, а уж Евгения Петровна, я тебе скажу...
Помада поцеловал свои пальчики.
-- И такая же добрая?
-- Все такая ж. Ах!..
Помада вскочил, вынул из чемоданчика маленький сверточек и, подав
Розанову, сказал:
-- Это тебе.
В сверточке была вышитая картина для столового портфеля.
-- Поцелуй, -- это ее ручки шили.
-- Спасибо ей, -- сказал Розанов и в самом деле поцеловал картину, на
которой долго лежали ручки Женни.
-- О тебе, брат, часто, часто мы вспоминали: на твоем месте теперь
такой лекаришка... гордый, интересан. Раз не заплати -- другой не поедет.
-- Вот это пуще всего, -- сказал, смеясь, Розанов.
-- Нет, таки дрянь. А Зарницын, брат! Вот барин какой стал: на лежачих
рессорах дрожки, карета, арапа нанял.
-- Ну-у!
-- Право, арапа нанял. А скука у нас... уж скука. У вас-то какая
прелесть!
-- Да что тебе тут так нравится?
-- Помилуй, брат: чувствуешь себя в большом городе. Жизнь кипит, а у
нас ничего.
-- Эх, брат, Юстин Феликсович: надо, милый, дело делать, надо
трудиться, снискивать себе добрую репутацию, вот что надо делать. Никакими
форсированными маршами тут идти некуда.
-- Ну, однако...
-- Поживи, брат, здесь, так и увидишь. Я все видел, и с опыта говорю:
некуда метаться. Россия идет своей дорогой, и никому не свернуть ее.
-- А Лизавета Егоровна?
-- Что это ты о ней при этой стати вспомнил?
-- Да так; что она теперь, как смотрит?
Розанов лег на постель и долго еще разговаривал с Помадой о Лизе, о
себе и о своих новых знакомых.
-- Ну, а как денег у тебя? -- спросил Помада.
-- А денег у меня никогда нет.
-- И без прислуги живешь?
-- Хозяин лошадь мою кормит, а хозяйка самовар ставит, вот и вся
прислуга.
-- А Ольга Александровна?
-- Что?
-- Такая ж, как была?
Розанов махнул рукой и отвернулся к стенке. Помада задул свечу и лег
было на диван, но через несколько минут встал и начал все снова
перекладывать в своем чемоданчике. Работа эта, видно, его очень занимала.
Сидя в одном белье на полу, он тщательнейшим образом разобрал вещи,
пересмотрел их, и когда уложил снова, то на дворе было уже светло.
Помада посмотрел с четверть часа в окна и, увидя прошедшего по улице
человека, стал одеваться.
-- Розанов! -- побудил он доктора.
-- Ну! -- отозвался Розанов и, взглянув на Помаду, который стоял перед
ним с фуражкой в руке и с чемоданчиком под мышкой, спросил: -- куда это ты?
-- Выпусти меня, мне не спится.
-- Куда ж ты пойдешь?
-- Так, погуляю.
-- А чемодан-то зачем тащишь?
-- Я погуляю и зайду прямо к Лизавете Егоровне.
-- Ведь ты не найдешь один.
-- Нет, найду; ты только встань, выпусти меня.
Розанов пожал плечами и проводил Помаду, запер за ним двери и лег
досыпать свою ночь, а Помада самым торопливым шагом подрал по указанной ему
дорожке к Богородицкому.
Частые свертки не сбили Помаду: звезда любви безошибочно привела его к
пяти часам утра в Богородицкое и остановилась над крылечком дома крестьянина
Шуркина, ярок