такой степени тепло, что, казалось,
одного движения со стороны Помады было бы достаточно, чтобы она его
расцеловала не совсем только лишь дружеским поцелуем.
Лиза была тронута, видя, что Помада, живучи за сотни верст, помнил
только одну ее.
"Глава двадцать четвертая. САМАЯ МАЛЕНЬКАЯ ГЛАВКА"
Помада устроился в Москве очень скоро. Лиза захотела, чтобы он жил к
ним ближе, а он ничего иного и не хотел. Бертольди свела его с
Незабитовским, и Помада поселился у Незабитовского, считая только для
блезира, что он живет у Розанова.
При всей своей расположенности к Розанову Помада отошел от него далеко
в первое же время, ибо в первое же время, чтобы долго не раздумывать, он
послал просьбу об отставке.
Он сделал это потому, что Лиза сказала, что ей с ним лучше.
Между тем дружба Помады с Розановым в существе хранилась ненарушимо:
Розанов очень мягко относился к увлечению Помады, и Помада ценил это.
Мало-помалу Помада входил в самую суть новой жизни и привешивался к новым
людям, но новые люди его мало понимали, и сама Бертольди, у которой сердца
все-таки было больше, чем у иных многих, только считала его ``монстром`` и
``дикобразом``.
В эти дни у наших знакомых случилось маленькое происшествие, для
короткого описания которого собственно и посвящена эта короткая главка.
Назвалась Лиза и Полинька к Розанову на чай.
Напились чаю, скушали по порции мороженого и задумали идти в лес.
Бертольди хотела показать ``монстру`` сокольницкую террасу и общество.
Желание вовсе не свойственное Бертольди, тем не менее оно пришло ей. Лизе
очень не хотелось идти на террасу, а Полиньку просто страхом обдавало при
мысли показаться на люди. У Полиньки Калистратовой, как говорят женщины,
предчувствие было, что ей не должно идти к террасе, и предчувствие ее
оправдалось.
Только что общество наше вышло на площадку, оно повстречалось с тремя
ухарскими франтами, из которых средний, атлет страшного роста, косая сажень
в плечах, с усами a la Napoleon III (Как у Наполеона III (фр.)), выпятив
вперед высоко поднятый локоть левой руки, сорвал с себя шляпу и, сделав
Полиньке гримасу, сказал:
-- Же ву салю (Я вас приветствую (фр.)), мадам.
Доктор, с которым Полинька и Лиза шли под руку, почувствовал, что
Калистратова от этой встречи так и затрепетала, как подстреленная голубка. В
эту же минуту голиаф, оставив товарищей и нагнувшись к Полинькиному ребенку,
который шел впереди матери, схватил и понес его.
-- Что это такое? -- спросил Розанов бледнеющую и падающую Полиньку.
-- Молчите, молчите, -- отвечала она, стараясь удержаться за его руку.
Розанов направился к скамейке и попросил для Полиньки места. Калистратова
села, но, шатаясь, рвалась вперед и опять падала к спинке; дыханье у нее
судорожно спиралось, и доктор ожидал, что вот-вот у нее начнется обморок.
Лиза, Бертольди и Розанов стали около Полиньки так, чтобы по
возможности закрыть ее от бесчисленных глаз гуляющей толпы, но все-таки,
разумеется, не могли достичь того, чтобы Полинька своим состоянием не
обратила на себя неприятного внимания очень большого числа людей.
Прошла минута, две, пять. Розанов с Лизою перешепнулись и послали
Помаду нанять первый экипаж, как в это же мгновение сияющий голиаф поставил
перед Полинькой ребенка, опять высоко под
одного движения со стороны Помады было бы достаточно, чтобы она его
расцеловала не совсем только лишь дружеским поцелуем.
Лиза была тронута, видя, что Помада, живучи за сотни верст, помнил
только одну ее.
"Глава двадцать четвертая. САМАЯ МАЛЕНЬКАЯ ГЛАВКА"
Помада устроился в Москве очень скоро. Лиза захотела, чтобы он жил к
ним ближе, а он ничего иного и не хотел. Бертольди свела его с
Незабитовским, и Помада поселился у Незабитовского, считая только для
блезира, что он живет у Розанова.
При всей своей расположенности к Розанову Помада отошел от него далеко
в первое же время, ибо в первое же время, чтобы долго не раздумывать, он
послал просьбу об отставке.
Он сделал это потому, что Лиза сказала, что ей с ним лучше.
Между тем дружба Помады с Розановым в существе хранилась ненарушимо:
Розанов очень мягко относился к увлечению Помады, и Помада ценил это.
Мало-помалу Помада входил в самую суть новой жизни и привешивался к новым
людям, но новые люди его мало понимали, и сама Бертольди, у которой сердца
все-таки было больше, чем у иных многих, только считала его ``монстром`` и
``дикобразом``.
В эти дни у наших знакомых случилось маленькое происшествие, для
короткого описания которого собственно и посвящена эта короткая главка.
Назвалась Лиза и Полинька к Розанову на чай.
Напились чаю, скушали по порции мороженого и задумали идти в лес.
Бертольди хотела показать ``монстру`` сокольницкую террасу и общество.
Желание вовсе не свойственное Бертольди, тем не менее оно пришло ей. Лизе
очень не хотелось идти на террасу, а Полиньку просто страхом обдавало при
мысли показаться на люди. У Полиньки Калистратовой, как говорят женщины,
предчувствие было, что ей не должно идти к террасе, и предчувствие ее
оправдалось.
Только что общество наше вышло на площадку, оно повстречалось с тремя
ухарскими франтами, из которых средний, атлет страшного роста, косая сажень
в плечах, с усами a la Napoleon III (Как у Наполеона III (фр.)), выпятив
вперед высоко поднятый локоть левой руки, сорвал с себя шляпу и, сделав
Полиньке гримасу, сказал:
-- Же ву салю (Я вас приветствую (фр.)), мадам.
Доктор, с которым Полинька и Лиза шли под руку, почувствовал, что
Калистратова от этой встречи так и затрепетала, как подстреленная голубка. В
эту же минуту голиаф, оставив товарищей и нагнувшись к Полинькиному ребенку,
который шел впереди матери, схватил и понес его.
-- Что это такое? -- спросил Розанов бледнеющую и падающую Полиньку.
-- Молчите, молчите, -- отвечала она, стараясь удержаться за его руку.
Розанов направился к скамейке и попросил для Полиньки места. Калистратова
села, но, шатаясь, рвалась вперед и опять падала к спинке; дыханье у нее
судорожно спиралось, и доктор ожидал, что вот-вот у нее начнется обморок.
Лиза, Бертольди и Розанов стали около Полиньки так, чтобы по
возможности закрыть ее от бесчисленных глаз гуляющей толпы, но все-таки,
разумеется, не могли достичь того, чтобы Полинька своим состоянием не
обратила на себя неприятного внимания очень большого числа людей.
Прошла минута, две, пять. Розанов с Лизою перешепнулись и послали
Помаду нанять первый экипаж, как в это же мгновение сияющий голиаф поставил
перед Полинькой ребенка, опять высоко под