ут трактирчик есть: верно, отопрут сзади.
-- Так пойдем вместе; что ж я один буду тут делать. Ну, Москва! --
говорил Помада, надевая сапоги, которые он снял, чтобы дать отдохнуть ногам.
-- Эк ты загорел-то как.
-- Жар, брат, пыль.
-- Чего ж ты это приехал?
-- На каникулярное время, повидаться приехал.
-- А это, что это такое Сокольники? Деревня, что ль, это такая? --
спрашивал Помада, выйдя за ворота и оглянувшись назад по улице.
-- Дача.
-- Отлично, брат, -- ну уж и город! Ивана Великого ямщик за пятнадцать
верст показывал; непременно надо будет сходить. Как же-то... Ты мне и не
сказал: как Лизавета Егоровна?
-- Да ничего; вот завтра вечером пойдем к ней.
-- Они в городе?
-- Нет, тут на даче.
-- Отлично, -- ну я, брат, утром должен сходить; вечером нехорошо:
целый день приехал, и вечером идти. Я утром.
Розанов проник задним ходом в заведение, набрал там посудину водочки,
пару бутылок пива, бутебродов, закусок -- вроде крутых яиц и огурцов.
Через пять минут Розанов и Помада были дома. Розанов, тотчас по приходе
домой, стал открывать водку и пиво, а Помада бросился в угол к крошечному
старенькому чемоданчику, из разряда тех ``конвертиков``, которые нередко
покупают по три четвертака за штуку солдатики, отправляющиеся в отпуск.
-- Тут, брат, я тебе привез письма, и подарок от Евгении Петровны...
-- О!
-- Да, -- и Лизавете Егоровне тоже... Ей, брат, еще что, -- я ей еще
вот что привез! -- воскликнул Помада, вскакивая и ударяя рукою по большой
связке бумаги.
-- Что же это такое?
-- Ага! Смотри.
Помада торопливо развязал снурочек и стал перебирать и показывать
Розанову тетрадь за тетрадью.
-- ``Вопросы жизни`` Пирогова, -- сам списал из ``Морского сборника``:
она давно хотела их; Кант ``О чувствах высокого и прекрасного``, -- с
заграничного издания списал; ``Русский народ и социализм``, письмо к Мишле,
-- тоже списал у Зарницына.
-- У нее это есть печатное.
-- О!
-- Право, есть; да ты оставь, а вот ешь-ка пока.
-- Сейчас. А вот это: Милль ``О свободе``, этого нет?
-- Этого, кажется, нет.
-- Ну, вот и отлично. Я, брат, все, что у Зарницына мог достать, все
списал.
Розанов со вниманием смотрел на счастливого Помаду.
-- Добролюбова одна, две, три, четыре, пять статей вырвал из
``Современника`` и переплел.
-- Это же зачем?
-- Дивные, брат, статьи.
-- Знаю; да ведь у нее есть это все.
-- Есть? -- досадно; ну да все равно. Шевченки ``Сон``, Огарева, тут
много еще...
-- Ешь прежде.
-- Сейчас. Вид фотографический из ее окон в Мереве.
-- Это ты как добыл?
-- А-а! То-то вы Помаду не хвалите. Фотограф-жид приезжал; я ему пять
целковых дал и работки кое у кого достал, -- он и сделал.
-- Сейчас и видно, что жидовская фотография.
-- Ну, а это?
-- Евгении Петровны портрет.
-- Да, и тебе прислала: все здесь уложено. Ну, а это?
-- Да полно, ешь, сделай милость.
-- Нет, ты смотри.
-- Нет, уж полно.
Розанов взял новый узелок из рук Помады и, сунув его назад, закрыл
чемоданчик. Помада выпил рюмку водки и съел несколько яиц.
-- Ну, как же там у вас живется? -- спросил Розанов, когда гость его
подкрепился и они принялись за пиво.
-- Живем, брат. Евгения Петровна, знаешь, верно, -- замуж иде
-- Так пойдем вместе; что ж я один буду тут делать. Ну, Москва! --
говорил Помада, надевая сапоги, которые он снял, чтобы дать отдохнуть ногам.
-- Эк ты загорел-то как.
-- Жар, брат, пыль.
-- Чего ж ты это приехал?
-- На каникулярное время, повидаться приехал.
-- А это, что это такое Сокольники? Деревня, что ль, это такая? --
спрашивал Помада, выйдя за ворота и оглянувшись назад по улице.
-- Дача.
-- Отлично, брат, -- ну уж и город! Ивана Великого ямщик за пятнадцать
верст показывал; непременно надо будет сходить. Как же-то... Ты мне и не
сказал: как Лизавета Егоровна?
-- Да ничего; вот завтра вечером пойдем к ней.
-- Они в городе?
-- Нет, тут на даче.
-- Отлично, -- ну я, брат, утром должен сходить; вечером нехорошо:
целый день приехал, и вечером идти. Я утром.
Розанов проник задним ходом в заведение, набрал там посудину водочки,
пару бутылок пива, бутебродов, закусок -- вроде крутых яиц и огурцов.
Через пять минут Розанов и Помада были дома. Розанов, тотчас по приходе
домой, стал открывать водку и пиво, а Помада бросился в угол к крошечному
старенькому чемоданчику, из разряда тех ``конвертиков``, которые нередко
покупают по три четвертака за штуку солдатики, отправляющиеся в отпуск.
-- Тут, брат, я тебе привез письма, и подарок от Евгении Петровны...
-- О!
-- Да, -- и Лизавете Егоровне тоже... Ей, брат, еще что, -- я ей еще
вот что привез! -- воскликнул Помада, вскакивая и ударяя рукою по большой
связке бумаги.
-- Что же это такое?
-- Ага! Смотри.
Помада торопливо развязал снурочек и стал перебирать и показывать
Розанову тетрадь за тетрадью.
-- ``Вопросы жизни`` Пирогова, -- сам списал из ``Морского сборника``:
она давно хотела их; Кант ``О чувствах высокого и прекрасного``, -- с
заграничного издания списал; ``Русский народ и социализм``, письмо к Мишле,
-- тоже списал у Зарницына.
-- У нее это есть печатное.
-- О!
-- Право, есть; да ты оставь, а вот ешь-ка пока.
-- Сейчас. А вот это: Милль ``О свободе``, этого нет?
-- Этого, кажется, нет.
-- Ну, вот и отлично. Я, брат, все, что у Зарницына мог достать, все
списал.
Розанов со вниманием смотрел на счастливого Помаду.
-- Добролюбова одна, две, три, четыре, пять статей вырвал из
``Современника`` и переплел.
-- Это же зачем?
-- Дивные, брат, статьи.
-- Знаю; да ведь у нее есть это все.
-- Есть? -- досадно; ну да все равно. Шевченки ``Сон``, Огарева, тут
много еще...
-- Ешь прежде.
-- Сейчас. Вид фотографический из ее окон в Мереве.
-- Это ты как добыл?
-- А-а! То-то вы Помаду не хвалите. Фотограф-жид приезжал; я ему пять
целковых дал и работки кое у кого достал, -- он и сделал.
-- Сейчас и видно, что жидовская фотография.
-- Ну, а это?
-- Евгении Петровны портрет.
-- Да, и тебе прислала: все здесь уложено. Ну, а это?
-- Да полно, ешь, сделай милость.
-- Нет, ты смотри.
-- Нет, уж полно.
Розанов взял новый узелок из рук Помады и, сунув его назад, закрыл
чемоданчик. Помада выпил рюмку водки и съел несколько яиц.
-- Ну, как же там у вас живется? -- спросил Розанов, когда гость его
подкрепился и они принялись за пиво.
-- Живем, брат. Евгения Петровна, знаешь, верно, -- замуж иде