его же? -- возразила Бертольди. -- Надо всегда жить так, чтобы не
было секретов. Если вы считаете его дурным человеком, так говорите в глаза,
а не интригуйте.
Розанов только порою сердился на Бертольди, а то более относился к ней
весело и шутя; но она его уже очень недолюбливала и скоро вдруг совсем
возненавидела.
Случилось это таким образом: Лиза возвратила Розанову одну книгу,
которую брала у него за несколько времени. Розанов, придя домой, стал
перелистывать книгу и нечаянно нашел в ней листок почтовой бумаги, на
котором рукою Бертольди с особенным тщанием были написаны стишки. Розанов
прочел сверху ``Рай`` и, не видя здесь ничего секретного, стал читать далее:
Как все небесное прекрасней,
Мы уж привыкли отличать,
Так сладострастье сладострастней
В раю мы вправе ожидать,
И Магомет, пророк и гений,
Недаром эту мысль развил,
Для лучших рая наслаждений
Туда он гурий насадил.
-- Черт знает, что за гадость такая! -- воскликнул, рассмеявшись,
Розанов, -- ведь она, верно, сама такую чепуху сочинила, -- и Розанов, не
посмотрев более на листок, спрятал его в свой бумажник, чтобы отдать
Бертольди.
При первом же свидании Розанов вынул бумажку и подал Бертольди.
-- Что это такое? -- спросила она.
-- Стишки, -- отвечал Розанов.
-- Вечные пошлости!
-- Да возьмите, вам говорят: это ваши стихи.
Бертольди отвернулась.
-- Нуте-ка, покажите, -- произнес Бычков и бесцеремонно выдернул
сложенный листок из рук Розанова, развернул и стал читать: ``Рай
православных и рай Магомета``.
Все хохотали, а Бертольди хранила совершенное спокойствие; но когда
Бычков перевернул бумажку и прочел: ``А. Т. Кореневу на память, Елена
Бертольди``, Бертольди по женской логике рассердилась на Розанова до
последней степени.
-- То-то, Бертольдинька, надо всегда жить так, чтобы не было никаких
секретов, -- говорил ей Розанов, повторяя в шутку ее собственные слова.
Бертольди его возненавидела.
"Глава двадцать третья. СТАРЫЙ ДРУГ"
По поводу открытой Бычковым приписки на ``рае Магомета`` у Лизы задался
очень веселый вечер. Переходя от одного смешного предмета к другому, гости
засиделись так долго, что когда Розанов, проводив до ворот Полиньку
Калистратову, пришел к своей калитке, был уже второй час ночи. Входя в свою
комнату, Розанов на самом пороге столкнулся в темноте с какою-то фигурою и,
отскочив, крикнул:
-- Кто это?
-- Дмитрий! душа! здравствуй! -- отозвался голос, которого Розанов
никак не узнал сразу.
-- Не узнаешь, не ждал, шельмец ты этакой! -- продолжал гость, целуя
Розанова и сминая его в своих объятиях.
-- Помада! -- крикнул Розанов.
-- Он, он, брат, самый! -- отвечал Помада.
-- Как это ты?
-- Так просто. Зажигай скорее огня.
-- Что же ты-то сидишь в потемках?
-- Да я, брат, давно; я еще засветло приехал: все жду тебя. Так все
ходил; славно здесь. Ну, уж Москва ваша!
-- Что?
-- Отличный, братец, город. Ехал, ехал, да и черт возьми совсем: дома
какие -- фу ты, Господи! -- Ну, что Бахаревы?
Розанов зажег свечку.
-- Ну, а ел ты что-нибудь?
-- Голоден, брат, как волк.
-- Постой же, я расстараюсь чего-нибудь.
-- И водочки, Дмитрий.
-- Всего, если достану.
-- Куда же ты пойдешь?
-- Т
было секретов. Если вы считаете его дурным человеком, так говорите в глаза,
а не интригуйте.
Розанов только порою сердился на Бертольди, а то более относился к ней
весело и шутя; но она его уже очень недолюбливала и скоро вдруг совсем
возненавидела.
Случилось это таким образом: Лиза возвратила Розанову одну книгу,
которую брала у него за несколько времени. Розанов, придя домой, стал
перелистывать книгу и нечаянно нашел в ней листок почтовой бумаги, на
котором рукою Бертольди с особенным тщанием были написаны стишки. Розанов
прочел сверху ``Рай`` и, не видя здесь ничего секретного, стал читать далее:
Как все небесное прекрасней,
Мы уж привыкли отличать,
Так сладострастье сладострастней
В раю мы вправе ожидать,
И Магомет, пророк и гений,
Недаром эту мысль развил,
Для лучших рая наслаждений
Туда он гурий насадил.
-- Черт знает, что за гадость такая! -- воскликнул, рассмеявшись,
Розанов, -- ведь она, верно, сама такую чепуху сочинила, -- и Розанов, не
посмотрев более на листок, спрятал его в свой бумажник, чтобы отдать
Бертольди.
При первом же свидании Розанов вынул бумажку и подал Бертольди.
-- Что это такое? -- спросила она.
-- Стишки, -- отвечал Розанов.
-- Вечные пошлости!
-- Да возьмите, вам говорят: это ваши стихи.
Бертольди отвернулась.
-- Нуте-ка, покажите, -- произнес Бычков и бесцеремонно выдернул
сложенный листок из рук Розанова, развернул и стал читать: ``Рай
православных и рай Магомета``.
Все хохотали, а Бертольди хранила совершенное спокойствие; но когда
Бычков перевернул бумажку и прочел: ``А. Т. Кореневу на память, Елена
Бертольди``, Бертольди по женской логике рассердилась на Розанова до
последней степени.
-- То-то, Бертольдинька, надо всегда жить так, чтобы не было никаких
секретов, -- говорил ей Розанов, повторяя в шутку ее собственные слова.
Бертольди его возненавидела.
"Глава двадцать третья. СТАРЫЙ ДРУГ"
По поводу открытой Бычковым приписки на ``рае Магомета`` у Лизы задался
очень веселый вечер. Переходя от одного смешного предмета к другому, гости
засиделись так долго, что когда Розанов, проводив до ворот Полиньку
Калистратову, пришел к своей калитке, был уже второй час ночи. Входя в свою
комнату, Розанов на самом пороге столкнулся в темноте с какою-то фигурою и,
отскочив, крикнул:
-- Кто это?
-- Дмитрий! душа! здравствуй! -- отозвался голос, которого Розанов
никак не узнал сразу.
-- Не узнаешь, не ждал, шельмец ты этакой! -- продолжал гость, целуя
Розанова и сминая его в своих объятиях.
-- Помада! -- крикнул Розанов.
-- Он, он, брат, самый! -- отвечал Помада.
-- Как это ты?
-- Так просто. Зажигай скорее огня.
-- Что же ты-то сидишь в потемках?
-- Да я, брат, давно; я еще засветло приехал: все жду тебя. Так все
ходил; славно здесь. Ну, уж Москва ваша!
-- Что?
-- Отличный, братец, город. Ехал, ехал, да и черт возьми совсем: дома
какие -- фу ты, Господи! -- Ну, что Бахаревы?
Розанов зажег свечку.
-- Ну, а ел ты что-нибудь?
-- Голоден, брат, как волк.
-- Постой же, я расстараюсь чего-нибудь.
-- И водочки, Дмитрий.
-- Всего, если достану.
-- Куда же ты пойдешь?
-- Т