столько лет прожить с таким человеком, как Розанов.
Ольга Александровна тоже стала этому удивляться, и дома опять началась
старая песня, затевавшаяся по поводу тяжелых стульев-``убоищ`` и
оканчивавшаяся тем, как добрые люди ``женам все доставляют, а есть подлецы,
которые...``. Выходило обыкновенно, что все подлецы всегда живут именно так,
как живет Розанов. Розанов наш засмутился: чуял он, что дело плохо.
Впрочем, Ольга Александровна иногда бывала и довольно благодушна; но в
ней зато начали обнаруживаться самовластие и упрямство. Раз приходит Розанов
домой, а Ольга Александровна тихо и мирно ему объявляет, что они переходят
на другую квартиру.
-- Как на другую квартиру? Куда? -- осведомился Розанов.
-- В доме, где живет маркиза, я наняла квартиру и лучше и дешевле, --
отвечала Ольга Александровна.
Розанов хотел было поудержать жену от этого перехода, но квартира
действительно была и лучше и дешевле. Ольга Александровна с видом крайней
покорности сообщила маркизе, что муж ее не хочет брать этой квартиры, пошли
толки, и Розанов уступил.
Через несколько дней он жил на новой квартире, а еще через несколько
дней увидал, что он спеленут по всем членам и ему остается работать,
смотреть, слушать и молчать. Работы у него было много, а смотреть тоже было
на что: Ольга Александровна делала разные чудеса и стала брать у Рогнеды
Романовны какие-то уроки.
Феи дружно заботились о ее развитии. Одна только Серафима Романовна
стояла в сторонке, и хотя не одобряла Розанова, но не любила его и порицать
в глаза жене. Розанов и не оглянулся, как его смяли и стигостили. Он снова
увидел себя в переплете крепче прежнего; но молчал.
Лобачевский, возвратясь из Петербурга, с удивлением расспрашивал:
-- Когда же это вы, Розанов, женились?
-- Да уж было такое время, -- отвечал Розанов, стараясь сохранять
видимое спокойствие и даже некоторую веселость.
Впрочем, раз он прорвался при Лобачевском и, помогая ему укладывать
книги и препараты, которые тот перевозил в Петербург, где получил новое
место, сказал:
-- Грустно мне будет без вас, Лобачевский.
-- Работайте, Розанов.
-- Да что работать?
-- Всего лучше: полно вам лошачком-то скакать. У вас жена.
Поговорили на эту тему и договорились до того, что Лобачевский сказал:
-- Я видел, что ваша жена с душком, ну да что ж такое, женщины ведь все
сумасшедшие. А вы себе табакерку купите: она капризничать, а вы табачку
понюхайте да свое дело делайте.
Лобачевский уехал в Петербург: прощались они с Розановым по-дружески.
Розанов даже заплакал, целуясь с ним на дебаркадере: иначе он не умел
проститься с человеком, который ему стал мил и близок. Лобачевский тоже
поцеловал Розанова теплыми устами.
По отъезде Лобачевского для Розанова опустела даже и больница. Ему даже
нередко становилось жаль и своего уездного захолустья. Там, бывало, по
крайней мире все его знали; там был Вязмитинов, веселый Зарницын, кроткий
Петр Лукич, приветливая, добрая Женни. Все там было свое как-то: нажгут
дома, на происшествие поедешь, лошадки фыркают, обдавая тонким облаком
взметенного снега, ночь в избе, на соломе, спор с исправником, курьезные
извороты прикосновенных к делу крестьян, или езда теплою вешнею ночью,
проталины, жаворонки так и замирают, рея в воздухе, или, наконец, еще позже,
едешь
Ольга Александровна тоже стала этому удивляться, и дома опять началась
старая песня, затевавшаяся по поводу тяжелых стульев-``убоищ`` и
оканчивавшаяся тем, как добрые люди ``женам все доставляют, а есть подлецы,
которые...``. Выходило обыкновенно, что все подлецы всегда живут именно так,
как живет Розанов. Розанов наш засмутился: чуял он, что дело плохо.
Впрочем, Ольга Александровна иногда бывала и довольно благодушна; но в
ней зато начали обнаруживаться самовластие и упрямство. Раз приходит Розанов
домой, а Ольга Александровна тихо и мирно ему объявляет, что они переходят
на другую квартиру.
-- Как на другую квартиру? Куда? -- осведомился Розанов.
-- В доме, где живет маркиза, я наняла квартиру и лучше и дешевле, --
отвечала Ольга Александровна.
Розанов хотел было поудержать жену от этого перехода, но квартира
действительно была и лучше и дешевле. Ольга Александровна с видом крайней
покорности сообщила маркизе, что муж ее не хочет брать этой квартиры, пошли
толки, и Розанов уступил.
Через несколько дней он жил на новой квартире, а еще через несколько
дней увидал, что он спеленут по всем членам и ему остается работать,
смотреть, слушать и молчать. Работы у него было много, а смотреть тоже было
на что: Ольга Александровна делала разные чудеса и стала брать у Рогнеды
Романовны какие-то уроки.
Феи дружно заботились о ее развитии. Одна только Серафима Романовна
стояла в сторонке, и хотя не одобряла Розанова, но не любила его и порицать
в глаза жене. Розанов и не оглянулся, как его смяли и стигостили. Он снова
увидел себя в переплете крепче прежнего; но молчал.
Лобачевский, возвратясь из Петербурга, с удивлением расспрашивал:
-- Когда же это вы, Розанов, женились?
-- Да уж было такое время, -- отвечал Розанов, стараясь сохранять
видимое спокойствие и даже некоторую веселость.
Впрочем, раз он прорвался при Лобачевском и, помогая ему укладывать
книги и препараты, которые тот перевозил в Петербург, где получил новое
место, сказал:
-- Грустно мне будет без вас, Лобачевский.
-- Работайте, Розанов.
-- Да что работать?
-- Всего лучше: полно вам лошачком-то скакать. У вас жена.
Поговорили на эту тему и договорились до того, что Лобачевский сказал:
-- Я видел, что ваша жена с душком, ну да что ж такое, женщины ведь все
сумасшедшие. А вы себе табакерку купите: она капризничать, а вы табачку
понюхайте да свое дело делайте.
Лобачевский уехал в Петербург: прощались они с Розановым по-дружески.
Розанов даже заплакал, целуясь с ним на дебаркадере: иначе он не умел
проститься с человеком, который ему стал мил и близок. Лобачевский тоже
поцеловал Розанова теплыми устами.
По отъезде Лобачевского для Розанова опустела даже и больница. Ему даже
нередко становилось жаль и своего уездного захолустья. Там, бывало, по
крайней мире все его знали; там был Вязмитинов, веселый Зарницын, кроткий
Петр Лукич, приветливая, добрая Женни. Все там было свое как-то: нажгут
дома, на происшествие поедешь, лошадки фыркают, обдавая тонким облаком
взметенного снега, ночь в избе, на соломе, спор с исправником, курьезные
извороты прикосновенных к делу крестьян, или езда теплою вешнею ночью,
проталины, жаворонки так и замирают, рея в воздухе, или, наконец, еще позже,
едешь