и баста. Это ужасно огорчило Лобачевского, вообще неспособного
отставать от того, за что он раз взялся и что положил себе непременною
обязанностью во что бы то ни стало сделать.
Он, не долго думая, объяснился с Беком в том роде, что так как он, Бек,
не может позволить ему, Лобачевскому, завести приватную медицинскую школу
для женщин, которая никому и ничему мешать не может, то в силу своего
непреодолимого влечения к этому делу он, Лобачевский, не может более служить
вместе с ним, Беком, и просит отпуска. Беку жаль было хорошего ординатора,
но еще более жаль было бы ему своего хорошего места, и Лобачевский получил
отпуск.
Проводив Лобачевского на две недели в Петербург, Розанов сидел
один-одинешенек и часто раздумывал о своем давно прошедшем и недавно
прошедшем. Из этих дум невольно вытекали и вопросы о будущем. Розанов никак
не мог сделать ни одного более или менее вероятного предположения о том, что
будет далее с ним самим и с его семейством? Сначала неопределенность
собственного положения, потом хлопотливая суета и ожидания, вытекавшие из
временной политической возбужденности кружка, удаляли Розанова от этих
размышлений; но теперь, с возвращением в самого себя, он крепко задумывался.
``Ну что ж, -- думал он, -- ну я здесь, а они там; что ж тут прочного и
хорошего. Конечно, все это лучше, чем быть вместе и жить черт знает как, а
все же и так мало проку. Все кругом пустота какая-то... Несносная пустота.
Ничего, таки решительно ничего впереди, кроме труда, труда и труда из-за
одного насущного хлеба. Ребенок?.. Да Бог ею знает, что и из него выйдет при
такой обстановке``, -- думал доктор, засыпая.
Часу в четвертом его разбудили и подали ему телеграфную депешу: Ольга
Александровна извещала его из ближайшего губернского города, что она едет и
завтра будет в Москве.
Розанов привскочил с постели, протер глаза и опять взял брошенную на
столе депешу: ясно и четко синим карандашом было написано: ``Мы едем к вам с
попутчиками и завтра будем в Москве. Встретьте нас на Солянке, дом Репина``.
-- Вот тебе и орех с маслом! -- произнес Розанов и стал поспешно
одеваться.
Надо было куда-нибудь приютить едущих, а в тесной казенной квартирке
это было решительно невозможно. С одной стороны, здесь очень тесно, а с
другой... Ольга Александровна... Как за нее поручиться? А тут Лобачевский,
которому Розанов даже никогда не говорил, что он женат. Не годится это.
Розанов вспомнил Нечаев, но это опять не подходило: там теснота и дети, да и
снова Ольга Александровна может сразу выкинуть колено, которое развернет
перед чужими людьми то, что Розанов всегда старался тщательно скрывать и
маскировать. Пойти к Бахаревым! Эти уж более или менее все знают, и от них
скрываться нечего. Розанов, дождавшись утра, взял извозчика и поехал к
Бахаревым.
Дорогою Розанов все смотрел на бумажки, означавшие свободные квартиры,
и думал, как бы это так устроиться, чтобы подальше от людей; чтобы никто не
видал никаких сцен.
-- А может быть, теперь и сцен никаких не будет: она пожила,
упрыгалась, едет сама, без зова... а я буду поравнодушнее, стану учить
Варюшку...
Розанову даже становилось весело, и он, забывая все тревоги, радовался,
что через несколько часов он снова будет с семьею, и потом пойдет тихая,
осмысленная жизнь на пользу ребенка, и т. п.
Роз
отставать от того, за что он раз взялся и что положил себе непременною
обязанностью во что бы то ни стало сделать.
Он, не долго думая, объяснился с Беком в том роде, что так как он, Бек,
не может позволить ему, Лобачевскому, завести приватную медицинскую школу
для женщин, которая никому и ничему мешать не может, то в силу своего
непреодолимого влечения к этому делу он, Лобачевский, не может более служить
вместе с ним, Беком, и просит отпуска. Беку жаль было хорошего ординатора,
но еще более жаль было бы ему своего хорошего места, и Лобачевский получил
отпуск.
Проводив Лобачевского на две недели в Петербург, Розанов сидел
один-одинешенек и часто раздумывал о своем давно прошедшем и недавно
прошедшем. Из этих дум невольно вытекали и вопросы о будущем. Розанов никак
не мог сделать ни одного более или менее вероятного предположения о том, что
будет далее с ним самим и с его семейством? Сначала неопределенность
собственного положения, потом хлопотливая суета и ожидания, вытекавшие из
временной политической возбужденности кружка, удаляли Розанова от этих
размышлений; но теперь, с возвращением в самого себя, он крепко задумывался.
``Ну что ж, -- думал он, -- ну я здесь, а они там; что ж тут прочного и
хорошего. Конечно, все это лучше, чем быть вместе и жить черт знает как, а
все же и так мало проку. Все кругом пустота какая-то... Несносная пустота.
Ничего, таки решительно ничего впереди, кроме труда, труда и труда из-за
одного насущного хлеба. Ребенок?.. Да Бог ею знает, что и из него выйдет при
такой обстановке``, -- думал доктор, засыпая.
Часу в четвертом его разбудили и подали ему телеграфную депешу: Ольга
Александровна извещала его из ближайшего губернского города, что она едет и
завтра будет в Москве.
Розанов привскочил с постели, протер глаза и опять взял брошенную на
столе депешу: ясно и четко синим карандашом было написано: ``Мы едем к вам с
попутчиками и завтра будем в Москве. Встретьте нас на Солянке, дом Репина``.
-- Вот тебе и орех с маслом! -- произнес Розанов и стал поспешно
одеваться.
Надо было куда-нибудь приютить едущих, а в тесной казенной квартирке
это было решительно невозможно. С одной стороны, здесь очень тесно, а с
другой... Ольга Александровна... Как за нее поручиться? А тут Лобачевский,
которому Розанов даже никогда не говорил, что он женат. Не годится это.
Розанов вспомнил Нечаев, но это опять не подходило: там теснота и дети, да и
снова Ольга Александровна может сразу выкинуть колено, которое развернет
перед чужими людьми то, что Розанов всегда старался тщательно скрывать и
маскировать. Пойти к Бахаревым! Эти уж более или менее все знают, и от них
скрываться нечего. Розанов, дождавшись утра, взял извозчика и поехал к
Бахаревым.
Дорогою Розанов все смотрел на бумажки, означавшие свободные квартиры,
и думал, как бы это так устроиться, чтобы подальше от людей; чтобы никто не
видал никаких сцен.
-- А может быть, теперь и сцен никаких не будет: она пожила,
упрыгалась, едет сама, без зова... а я буду поравнодушнее, стану учить
Варюшку...
Розанову даже становилось весело, и он, забывая все тревоги, радовался,
что через несколько часов он снова будет с семьею, и потом пойдет тихая,
осмысленная жизнь на пользу ребенка, и т. п.
Роз