Романовну и рассказал ей
историю с Араповым, прибавив, что ``нас всех спас Розанов``.
Его только, бедняжку, не спасло розановское благоразумие. Чистый и
фанатически преданный делу, Персиянцев нес на себе всю опасность предприятия
и так неловко обставился в своей маленькой комнате, что ему, застигнутому
врасплох, не было никакого спасения. Он и не спасся.
Но еще более оправдало Розанова возвращение Сережи Богатырева из
деревни. Это было так смешно, что уж никто не позволял себе и заикнуться
насчет Розанова. Шпионом остался один Райнер.
Углекислый либерализм поступал иначе. Дорожа правом говорить о своем
беспристрастии и других качествах, отличающих людей высшего развития, он
торжественно восстановил доброе имя Розанова, и напрасно тот избегал встреч
с углекислыми: здесь ему готовы были честь и место.
Но мнения углекислых не уходили дальше своей сферы, и если бы они даже
вышли за пределы ее, то не принесли бы этим никакой пользы для Розанова, а
только были бы новым поводом к вящим для него обвинениям. Белые были в это
время жертвами искупления общей глупости.
На Лизу, впрочем, все это очень мало влияло. Она знала и без того, что
обвинения, взводимые на Розанова, чистый вздор, но Розанов ей был совсем
чужой человек и жалкая, досадившая ей ``посредственность``. И потому она не
понимала, как этот человек, бывший в уездной глуши радикалом, здесь стал
вдруг удерживать других от крушительной работы Ильи Муромца. Когда один раз
Розанов прислал ей с сторожем деньги, занятые им у нее пред отъездом в
Москву, она равнодушно прочла его вежливую записочку, надписала на своей
карточке ``получила и благодарю``, и только.
Старик Бахарев не выезжал: у него обнаружились признаки каменной
болезни; у Софи наклевывались женишки, но как-то все только наклевывались, а
из скорлупы не вылезали. Лиза желтела и становилась чрезвычайно
раздражительна. Она сама это замечала, большую часть дня сидела в своей
комнате и только пред обедом выходила гулять неподалеку от дома.
Из Петербурга получилось известие, что Пархоменко также нашел себе
казенную квартиру, о Райнере не было ни слуха ни духа. Одни утверждали, что
он в Петербурге, но что его нельзя узнать, потому что он ходит переодетый, в
синих очках и с выкрашенными волосами; другие утверждали, что видели Райнера
в Париже, где он слоняется между русскими и всякий день ходит то в парижскую
префектуру, то в наше посольство. Наконец, прошел слух, что Райнер вовсе не
Райнер, а польский жид Ренарский.
Несколько приятелей получали письма, пришедшие на имя Райнера во время
его отсутствия, распечатали их и ничего в них не нашли, хотя тем не менее
все-таки остались о нем при своем мнении. А Райнер между тем был на Рютли и
обкладывал зеленым швейцарским дерном свежую могилу своего отца. Затем он,
собрав окрестных пауперов, сдал им свою ферму, выговорил себе только одни
проценты на капитал, и стал спешно собираться в Россию, к своим политическим
друзьям, требушившим здесь его письма.
"Глава двадцатая. СКОРОПОСТИЖНАЯ ДАМА"
Неудачи в это время падали на наших знакомых, как периодические дожди:
даже Лобачевский не ушел от них. Главный доктор больницы решительно отказал
ему в дозволении устроить при заведении приватную медицинскую школу для
женщин. Сколько Лобачевский его ни убеждал, сколько ни упрашивал, немец стал
на своем --
историю с Араповым, прибавив, что ``нас всех спас Розанов``.
Его только, бедняжку, не спасло розановское благоразумие. Чистый и
фанатически преданный делу, Персиянцев нес на себе всю опасность предприятия
и так неловко обставился в своей маленькой комнате, что ему, застигнутому
врасплох, не было никакого спасения. Он и не спасся.
Но еще более оправдало Розанова возвращение Сережи Богатырева из
деревни. Это было так смешно, что уж никто не позволял себе и заикнуться
насчет Розанова. Шпионом остался один Райнер.
Углекислый либерализм поступал иначе. Дорожа правом говорить о своем
беспристрастии и других качествах, отличающих людей высшего развития, он
торжественно восстановил доброе имя Розанова, и напрасно тот избегал встреч
с углекислыми: здесь ему готовы были честь и место.
Но мнения углекислых не уходили дальше своей сферы, и если бы они даже
вышли за пределы ее, то не принесли бы этим никакой пользы для Розанова, а
только были бы новым поводом к вящим для него обвинениям. Белые были в это
время жертвами искупления общей глупости.
На Лизу, впрочем, все это очень мало влияло. Она знала и без того, что
обвинения, взводимые на Розанова, чистый вздор, но Розанов ей был совсем
чужой человек и жалкая, досадившая ей ``посредственность``. И потому она не
понимала, как этот человек, бывший в уездной глуши радикалом, здесь стал
вдруг удерживать других от крушительной работы Ильи Муромца. Когда один раз
Розанов прислал ей с сторожем деньги, занятые им у нее пред отъездом в
Москву, она равнодушно прочла его вежливую записочку, надписала на своей
карточке ``получила и благодарю``, и только.
Старик Бахарев не выезжал: у него обнаружились признаки каменной
болезни; у Софи наклевывались женишки, но как-то все только наклевывались, а
из скорлупы не вылезали. Лиза желтела и становилась чрезвычайно
раздражительна. Она сама это замечала, большую часть дня сидела в своей
комнате и только пред обедом выходила гулять неподалеку от дома.
Из Петербурга получилось известие, что Пархоменко также нашел себе
казенную квартиру, о Райнере не было ни слуха ни духа. Одни утверждали, что
он в Петербурге, но что его нельзя узнать, потому что он ходит переодетый, в
синих очках и с выкрашенными волосами; другие утверждали, что видели Райнера
в Париже, где он слоняется между русскими и всякий день ходит то в парижскую
префектуру, то в наше посольство. Наконец, прошел слух, что Райнер вовсе не
Райнер, а польский жид Ренарский.
Несколько приятелей получали письма, пришедшие на имя Райнера во время
его отсутствия, распечатали их и ничего в них не нашли, хотя тем не менее
все-таки остались о нем при своем мнении. А Райнер между тем был на Рютли и
обкладывал зеленым швейцарским дерном свежую могилу своего отца. Затем он,
собрав окрестных пауперов, сдал им свою ферму, выговорил себе только одни
проценты на капитал, и стал спешно собираться в Россию, к своим политическим
друзьям, требушившим здесь его письма.
"Глава двадцатая. СКОРОПОСТИЖНАЯ ДАМА"
Неудачи в это время падали на наших знакомых, как периодические дожди:
даже Лобачевский не ушел от них. Главный доктор больницы решительно отказал
ему в дозволении устроить при заведении приватную медицинскую школу для
женщин. Сколько Лобачевский его ни убеждал, сколько ни упрашивал, немец стал
на своем --