ворят и суетят суету.
Розанов в этом ошибался; наш знакомый кружок вдруг не разошелся, а
просто как-то рассыпался. Люди не узнавали себя. Сам Розанов, вызывавший
некогда Илью Муромца с булавой стопудовою не замечал, как он перешел далеко
за свой радикализм, но оправдывал себя только тем, что именно нужен был Илья
Муромец, а без Ильи Муромца и делать нечего. Фиаско, погрозившее
опрометчивым попыткам сделать что-то без ясно определенного плана, без
средств и без общественного сочувствия, вдруг отрезвило большинство людей
этого кружка.
Все это не объяснялось, не разошлось вследствие формального разлада, а
так, бросило то, что еще так недавно считало своим главным делом, и сидело
по своим норам. Некоторые, впрочем, сидели и не в своих норах, но из наших
знакомых эта доля выпала только Персиянцеву, который был взят тотчас по
возвращении домой, в тот день, когда Арапов расстрелял своего барсука, а
Бычков увлекся впервые родительскою нежностью к отрасли своего естественного
брака.
В Лизе эта возбужденность не ослабевала ни на минуту. Она, напротив,
только укреплялась в своих убеждениях о необходимости радикального перелома
и, не заходя в вопрос глубоко и практически, ждала разрешения его горстью
людей, не похожих на все те личности, которые утомляли и в провинции, и на
те, которые сначала обошли ее либеральными фразами в Москве, открыв всю
внутреннюю пустоту и бессодержательность своих натур. После смиренства,
налегшего на этот кружок с арестом кроткого Персиянцева, взявшего на себя
грехи сумасбродства своего кружка, и несколько скандального возвращения
Сережи Богатырева из рязанской деревни, перед Лизою как-то вдруг обнажилась
вся комическая сторона этого дела. Но, несмотря на это, Лиза все-таки
продолжала навещать маркизу, ожидая, что не может же быть, чтобы столь
либеральный кружок так-таки выходил совсем ничего. Дни шли за днями; дом
маркизин заметно пустел, феи хотя продолжали презрительно говорить об одной
партии, но столь же презрительно и даже еще более презрительно отзывались и
о другой. Особенно часто был терзаем Бычков и некая девица Бертольди. Эта
``стриженая девка``, как ее называла маркиза в своих бурнопламенных
очистительных критиках, выходила каким-то чертом, какие-то вредным
общественным наростом, каким-то полипом, который непременно надо взять и с
корнем вырвать из общественного организма и выжечь раскаленным железом самое
место, на которое этот полип гнездится.
-- Иначе, -- говорила маркиза, -- эта монтаньярская гидра рассадится по
лицу земли русской и погубит нас в России, как она погубила нас во Франции.
А как собственно феи ничего не делали и даже не умели сказать, что бы
такое именно, по их соображениям, следовало обществу начать делать, то Лиза,
слушая в сотый раз их анафематство над девицей Бертольди, подумала: ``Ну,
это, однако, было бы не совсем худо, если бы в числе прочей мелочи могли
смести и вас``. И Бертольди стала занимать Лизу. ``Это совсем новый закал,
должно быть, -- думала она, -- очень интересно бы посмотреть, что это
такое``.
Лиза даже как-то постарела и пожелтела: ее мучили тоска, бездействие и
безлюдье. Розанов оправдался, не произнося ни одного слова в свое
оправдание. Его оправдал Персиянцев, который, идучи домой от Бычкова в
последний день своей свободы, встретил Рогнеду
Розанов в этом ошибался; наш знакомый кружок вдруг не разошелся, а
просто как-то рассыпался. Люди не узнавали себя. Сам Розанов, вызывавший
некогда Илью Муромца с булавой стопудовою не замечал, как он перешел далеко
за свой радикализм, но оправдывал себя только тем, что именно нужен был Илья
Муромец, а без Ильи Муромца и делать нечего. Фиаско, погрозившее
опрометчивым попыткам сделать что-то без ясно определенного плана, без
средств и без общественного сочувствия, вдруг отрезвило большинство людей
этого кружка.
Все это не объяснялось, не разошлось вследствие формального разлада, а
так, бросило то, что еще так недавно считало своим главным делом, и сидело
по своим норам. Некоторые, впрочем, сидели и не в своих норах, но из наших
знакомых эта доля выпала только Персиянцеву, который был взят тотчас по
возвращении домой, в тот день, когда Арапов расстрелял своего барсука, а
Бычков увлекся впервые родительскою нежностью к отрасли своего естественного
брака.
В Лизе эта возбужденность не ослабевала ни на минуту. Она, напротив,
только укреплялась в своих убеждениях о необходимости радикального перелома
и, не заходя в вопрос глубоко и практически, ждала разрешения его горстью
людей, не похожих на все те личности, которые утомляли и в провинции, и на
те, которые сначала обошли ее либеральными фразами в Москве, открыв всю
внутреннюю пустоту и бессодержательность своих натур. После смиренства,
налегшего на этот кружок с арестом кроткого Персиянцева, взявшего на себя
грехи сумасбродства своего кружка, и несколько скандального возвращения
Сережи Богатырева из рязанской деревни, перед Лизою как-то вдруг обнажилась
вся комическая сторона этого дела. Но, несмотря на это, Лиза все-таки
продолжала навещать маркизу, ожидая, что не может же быть, чтобы столь
либеральный кружок так-таки выходил совсем ничего. Дни шли за днями; дом
маркизин заметно пустел, феи хотя продолжали презрительно говорить об одной
партии, но столь же презрительно и даже еще более презрительно отзывались и
о другой. Особенно часто был терзаем Бычков и некая девица Бертольди. Эта
``стриженая девка``, как ее называла маркиза в своих бурнопламенных
очистительных критиках, выходила каким-то чертом, какие-то вредным
общественным наростом, каким-то полипом, который непременно надо взять и с
корнем вырвать из общественного организма и выжечь раскаленным железом самое
место, на которое этот полип гнездится.
-- Иначе, -- говорила маркиза, -- эта монтаньярская гидра рассадится по
лицу земли русской и погубит нас в России, как она погубила нас во Франции.
А как собственно феи ничего не делали и даже не умели сказать, что бы
такое именно, по их соображениям, следовало обществу начать делать, то Лиза,
слушая в сотый раз их анафематство над девицей Бертольди, подумала: ``Ну,
это, однако, было бы не совсем худо, если бы в числе прочей мелочи могли
смести и вас``. И Бертольди стала занимать Лизу. ``Это совсем новый закал,
должно быть, -- думала она, -- очень интересно бы посмотреть, что это
такое``.
Лиза даже как-то постарела и пожелтела: ее мучили тоска, бездействие и
безлюдье. Розанов оправдался, не произнося ни одного слова в свое
оправдание. Его оправдал Персиянцев, который, идучи домой от Бычкова в
последний день своей свободы, встретил Рогнеду