й. Оправдываться же он не мог.
Во-первых, все это было ему до такой степени больно, что он не находил
в себе силы с должным хладнокровием опровергать взведенные на него
обвинения, а во-вторых, что же он и мог сказать? Одни обвинения были просто
голословные клеветы или подозрения, для опровержения которых нельзя было
подыскать никаких доказательств, а других нельзя было опровергать, не
подводя некоторых людей прямо к неминуемой тяжелой ответственности. Доктор
не хотел купить этою ценою восстановление своей репутации и молчал, сидя
безвыходно дома и трудясь над своей диссертацией. Единственным отдыхом ему
была беседа с Лобачевским, который оставался с Розановым в прежних,
неизменно хороших, не то что приятельских, а товарищеских отношениях. Но,
несмотря на то, что в этих отношениях не было ни особенной теплоты, ни
знаков нежного сочувствия, они действовали на Розанова чрезвычайно
успокоительно и до такой степени благотворно, что ему стало казаться, будто
он еще никогда не был так хорошо пристроен, как нынче. В этаком-то положении
он работал, забыв о всей Москве и сам забытый, по видимому, всею Москвою.
Мало-помалу Розанов так освоился с своим положением, что уж и не думал
о возобновлении своих знакомств и даже находил это окончательно неудобным.
Диссертация подвигалась довольно успешно, и Лобачевский был ею очень
доволен, хотя несколько и подтрунивал над Розановым, утверждая, что его
диссертация более художественное произведение, чем диссертация. ``Она, так
сказать, приятная диссертация``, -- говорил он, добавляя, что ``впрочем,
ничего; для медицинского поэта весьма одобрительна``.
Розанов шел скоро и написал более половины.
Кроме Лобачевского, его два или три раза посещал Пармен Семенович,
вообразивший, что у него либо восса, либо волос в пятке.
-- Свербит, мочи нет, -- говорил он. -- Бабка выливала, и волос шел по
воде, а опять точит.
Лобачевский с Розановым лечили Пармена Семеновича для его утехи, а сами
для своей потехи все втроем травили друг друга. Пармен Семенович в это время
вообще глумился над медициной. В это время его супруга нашла магнетизера.
-- Щупает, -- говорил Пармен Семенович, -- ни сам ничем не действует,
ни из аптек не прописывает, а только все ее щупает, просто руками щупает и,
хвалить Бога, -- зримым веществом идет помощь.
Был и Андриян Николаев; навестить заехал и с различными ужимками
говорил Розанову, чтоб он был покоен, что все пошло в порядке.
-- Что такое пошло? -- спросил удивленный Розанов.
Центральный человек рассказал о бумагах, полученных для отсылки на
Волгу.
-- Батюшка мой! я и сном и духом не ведаю! -- отвечал Розанов.
Андриян Николаев успокоивал его, что это ничего, и, наконец, перестал
спорить и возымел о Розанове сугубо выгодное понятие, как о человеке
``остром``, осторожном.
Розанов никак не мог додумать, что это за штука, и теперь ему стали
понятны слова Стрепетова; но как дело уже было кончено, то Розанов так это и
бросил. Ему ужасно тяжело и неприятно было возвращаться к памятникам
прошедшего кипучего периода его московской жизни.
О том, что делалось в кружке его прежних знакомых, он не имел ни
малейшего понятия: все связи его с людьми этого кружка были разорваны: но
тем не менее Розанову иногда сдавалось, что там, вероятно, что-нибудь
чудот
Во-первых, все это было ему до такой степени больно, что он не находил
в себе силы с должным хладнокровием опровергать взведенные на него
обвинения, а во-вторых, что же он и мог сказать? Одни обвинения были просто
голословные клеветы или подозрения, для опровержения которых нельзя было
подыскать никаких доказательств, а других нельзя было опровергать, не
подводя некоторых людей прямо к неминуемой тяжелой ответственности. Доктор
не хотел купить этою ценою восстановление своей репутации и молчал, сидя
безвыходно дома и трудясь над своей диссертацией. Единственным отдыхом ему
была беседа с Лобачевским, который оставался с Розановым в прежних,
неизменно хороших, не то что приятельских, а товарищеских отношениях. Но,
несмотря на то, что в этих отношениях не было ни особенной теплоты, ни
знаков нежного сочувствия, они действовали на Розанова чрезвычайно
успокоительно и до такой степени благотворно, что ему стало казаться, будто
он еще никогда не был так хорошо пристроен, как нынче. В этаком-то положении
он работал, забыв о всей Москве и сам забытый, по видимому, всею Москвою.
Мало-помалу Розанов так освоился с своим положением, что уж и не думал
о возобновлении своих знакомств и даже находил это окончательно неудобным.
Диссертация подвигалась довольно успешно, и Лобачевский был ею очень
доволен, хотя несколько и подтрунивал над Розановым, утверждая, что его
диссертация более художественное произведение, чем диссертация. ``Она, так
сказать, приятная диссертация``, -- говорил он, добавляя, что ``впрочем,
ничего; для медицинского поэта весьма одобрительна``.
Розанов шел скоро и написал более половины.
Кроме Лобачевского, его два или три раза посещал Пармен Семенович,
вообразивший, что у него либо восса, либо волос в пятке.
-- Свербит, мочи нет, -- говорил он. -- Бабка выливала, и волос шел по
воде, а опять точит.
Лобачевский с Розановым лечили Пармена Семеновича для его утехи, а сами
для своей потехи все втроем травили друг друга. Пармен Семенович в это время
вообще глумился над медициной. В это время его супруга нашла магнетизера.
-- Щупает, -- говорил Пармен Семенович, -- ни сам ничем не действует,
ни из аптек не прописывает, а только все ее щупает, просто руками щупает и,
хвалить Бога, -- зримым веществом идет помощь.
Был и Андриян Николаев; навестить заехал и с различными ужимками
говорил Розанову, чтоб он был покоен, что все пошло в порядке.
-- Что такое пошло? -- спросил удивленный Розанов.
Центральный человек рассказал о бумагах, полученных для отсылки на
Волгу.
-- Батюшка мой! я и сном и духом не ведаю! -- отвечал Розанов.
Андриян Николаев успокоивал его, что это ничего, и, наконец, перестал
спорить и возымел о Розанове сугубо выгодное понятие, как о человеке
``остром``, осторожном.
Розанов никак не мог додумать, что это за штука, и теперь ему стали
понятны слова Стрепетова; но как дело уже было кончено, то Розанов так это и
бросил. Ему ужасно тяжело и неприятно было возвращаться к памятникам
прошедшего кипучего периода его московской жизни.
О том, что делалось в кружке его прежних знакомых, он не имел ни
малейшего понятия: все связи его с людьми этого кружка были разорваны: но
тем не менее Розанову иногда сдавалось, что там, вероятно, что-нибудь
чудот