Дмитрий Петрович? -- отозвался из ямы голос Персиянцева.
-- Да я же, я, -- откликнулся доктор. Вслед за тем в погребе чиркнула
фосфорная спичка, и опять осветилась и яма и творило. Доктор полез в яму.
Подземная картина была очень оригинальна.
Она помещалась в узеньком, но довольно глубоком погребе, какие
московское купечество весьма часто устраивает в отдаленных комнатах своих
домов для хранения вин, мариновки, варенья и прочих вещей, до которых не
положено касаться наемной руке, а за которыми ходит сама хозяйка, или ее
дочь, или свояченица, или падчерица.
В дальнем углу, на кирпичном полу этого кирпичного погреба стоял на
коленях Персиянцев. Перед Персиянцевым лежал весьма небольшой
литографический камень, черепок с типографской краской, кожаный валик,
полоскательная чашка с водою, губка и огромная грязная тряпка. На одной из
прилаженных по стенам полок можно было заметить кучку бумажных листов
маленького формата, так, менее чем в осьмушку. С краев полок свешивалось и
торчало много-много таких же клочков. На полу, в углу, шагах в трех от
Персиянцева, свернувшись, лежал барсук.
Все это слабо освещалось одною стеариновою свечкою, стоявшею перед
литографическим камнем, за которым на корточках сидел Персиянцев. При этом
слабом освещении, совершенно исчезавшем на темных стенах погреба и только с
грехом пополам озарявшем камень и работника, молодой энтузиаст как нельзя
более напоминал собою швабского поэта, обращенного хитростью Ураки в мопса и
обязанного кипятить горшок у ведьмы до тех пор, пока его не размопсит
совершенно непорочная девица.
При входе Розанова он разогнулся, поправил поясницу и сказал:
-- Ух! работаю.
-- А много ли сделали?
-- Да вот четвертую сотню качаем. Бумага паскудная такая, что мочи нет.
Красная и желтая ничего еще, а эта синяя -- черт ее знает -- вся под вальком
крутится. Или опять и зеленая; вот и глядите, ни черта на ней не выходит.
Персиянцев прокатил вальком.
-- Мастер вы, видно, плохой, -- сказал Розанов.
-- И у Арапова так точно выходило.
-- А где Арапов?
-- Он в городе должен быть.
-- Что ж, вы еще много будете печатать?
-- Да, до пятисот надо добить. Только спать, мочи нет, хочется. Две
ночи не спал.
-- То-то я и зашел: ложитесь, а я поработаю.
Персиянцев встал и зажег папироску.
Доктор сел на его место, внимательно осмотрел камень, стер губкой,
намазал его, потом положил листок и тиснул.
-- Это пятно уж на всех есть? -- спросил он Персиянцева, показывая
оттиск.
-- На всех. Никак его нельзя было обойти на камне.
-- Ну идите, спите спокойно. Ключ там в двери; вы его не вынимайте. Я
не лягу спать и, если Арапов вернется, услышу.
Персиянцев вышел из погреба и повалился на диван. Он был очень утомлен
и заснул в ту же минуту.
По выходе Персиянцева Розанов, сидя на корточках, опустил руки на
колени и тяжело задумался. В погреб уже более часа долетали рулады, которые
вырабатывал носом и горлом сонный Персиянцев; приготовленные бумажки стали
вянуть и с уголков закручиваться; стеариновая свечка стала много ниже
ростом, а Розанов все находился в своем столбняковом состоянии.
Это продолжалось еще и другой час, и третий. Свечи уж совсем оставались
намале: ночь проходила.
Доктор, наконец, очнулся и тихо сказал сам себе:
-- Да я же, я, -- откликнулся доктор. Вслед за тем в погребе чиркнула
фосфорная спичка, и опять осветилась и яма и творило. Доктор полез в яму.
Подземная картина была очень оригинальна.
Она помещалась в узеньком, но довольно глубоком погребе, какие
московское купечество весьма часто устраивает в отдаленных комнатах своих
домов для хранения вин, мариновки, варенья и прочих вещей, до которых не
положено касаться наемной руке, а за которыми ходит сама хозяйка, или ее
дочь, или свояченица, или падчерица.
В дальнем углу, на кирпичном полу этого кирпичного погреба стоял на
коленях Персиянцев. Перед Персиянцевым лежал весьма небольшой
литографический камень, черепок с типографской краской, кожаный валик,
полоскательная чашка с водою, губка и огромная грязная тряпка. На одной из
прилаженных по стенам полок можно было заметить кучку бумажных листов
маленького формата, так, менее чем в осьмушку. С краев полок свешивалось и
торчало много-много таких же клочков. На полу, в углу, шагах в трех от
Персиянцева, свернувшись, лежал барсук.
Все это слабо освещалось одною стеариновою свечкою, стоявшею перед
литографическим камнем, за которым на корточках сидел Персиянцев. При этом
слабом освещении, совершенно исчезавшем на темных стенах погреба и только с
грехом пополам озарявшем камень и работника, молодой энтузиаст как нельзя
более напоминал собою швабского поэта, обращенного хитростью Ураки в мопса и
обязанного кипятить горшок у ведьмы до тех пор, пока его не размопсит
совершенно непорочная девица.
При входе Розанова он разогнулся, поправил поясницу и сказал:
-- Ух! работаю.
-- А много ли сделали?
-- Да вот четвертую сотню качаем. Бумага паскудная такая, что мочи нет.
Красная и желтая ничего еще, а эта синяя -- черт ее знает -- вся под вальком
крутится. Или опять и зеленая; вот и глядите, ни черта на ней не выходит.
Персиянцев прокатил вальком.
-- Мастер вы, видно, плохой, -- сказал Розанов.
-- И у Арапова так точно выходило.
-- А где Арапов?
-- Он в городе должен быть.
-- Что ж, вы еще много будете печатать?
-- Да, до пятисот надо добить. Только спать, мочи нет, хочется. Две
ночи не спал.
-- То-то я и зашел: ложитесь, а я поработаю.
Персиянцев встал и зажег папироску.
Доктор сел на его место, внимательно осмотрел камень, стер губкой,
намазал его, потом положил листок и тиснул.
-- Это пятно уж на всех есть? -- спросил он Персиянцева, показывая
оттиск.
-- На всех. Никак его нельзя было обойти на камне.
-- Ну идите, спите спокойно. Ключ там в двери; вы его не вынимайте. Я
не лягу спать и, если Арапов вернется, услышу.
Персиянцев вышел из погреба и повалился на диван. Он был очень утомлен
и заснул в ту же минуту.
По выходе Персиянцева Розанов, сидя на корточках, опустил руки на
колени и тяжело задумался. В погреб уже более часа долетали рулады, которые
вырабатывал носом и горлом сонный Персиянцев; приготовленные бумажки стали
вянуть и с уголков закручиваться; стеариновая свечка стала много ниже
ростом, а Розанов все находился в своем столбняковом состоянии.
Это продолжалось еще и другой час, и третий. Свечи уж совсем оставались
намале: ночь проходила.
Доктор, наконец, очнулся и тихо сказал сам себе: