такое этот, как вы его называете, Райнер?
-- Очень честный и умный человек.
-- Отзыв завидный. Вы его хорошо знаете?
-- Утвердительно на этот вопрос отвечать не могу; но мы приятели.
-- А-а?
-- Да.
-- Откуда ж у вас началось с ним знакомство?
Доктор рассказал в общих чертах все, что мы знаем.
-- И вам не пришло в голову ничего разузнать, чего он сидит здесь, в
России?
-- Он очень скрытен.
-- Значит, один за всех молчит. Ну-с, а если он?..
-- Это клевета, Александр Павлович, это невозможно: я головою отвечаю,
что он честный человек.
-- Ну, с головою-то, батюшка, не торопитесь: она ведь пока одна у вас.
Ведь не за деньгами же он приехал?
-- Нет.
-- Значит, что же он такое?
-- Если вам угодно... пожалуй, революционер.
-- Ну да, социалист, конечно. Другого-то ведь ничего быть не может.
Доктор промолчал.
-- Ну вот. А говорите: умный человек он; какой уж тут ум.
-- Эх-ма-хма! -- протянул, немного помолчав и глубоко вздохнув,
Стрепетов. -- Какие-то социалисты да клубисты! Бедная ты, наша матушка Русь.
-- С такими опекунами да помощниками не скоро ты свою муштру отмуштруешь. --
Ну, а эти мокроногие у вас при каких же должностях?
-- Вы говорите о...
-- Ну, о ваших француженках-то.
-- Ни при каких, мне кажется. Болтают и только.
-- Экие сороки! Нет, ей-ей, право, это начальство совсем без сердца. Ну
что бы такое хоть одну из них попугать; взять бы да попугать блох-то.
-- Да взять-то не за что.
-- Да так, из вежливости, а то бьются, бьются бабы, и никакого им
поощрения нет.
Доктор улыбнулся, и сам генерал не выдержал, рассмеялся.
-- Зачем же вы, господа, раскольников-то путаете? -- начал Стрепетов.
-- Ну, помилуйте, скажите: есть ли тут смысл? Ну что общего, например
скажем, хоть с этими вашими сойгами у русского человека?
-- Мне кажется, их не мешают.
-- А книжки на Волгу через кого посылали?
Доктор недоумевал.
-- Вы полагаете, что я этого не знаю. Слухом, батюшка, земля полнится.
Я с диву дался, узнавши это. Вчера их мужики только отколотили при всем
честном народе, а они опять с ними заигрывают.
-- Я ни о чем таком не имею никакого понятия, -- проговорил Розанов.
Стрепетов зорко посмотрел на него исподлобья и проговорил:
-- Как же-с, как же! Илья Артамонович всю эту кладь в воду спустил.
-- Бросил книжки в воду?
-- Бросил-с.
-- В обществе полагали, что раскольники недовольный элемент.
-- А вы как полагаете, господин доктор?
-- И я так же думаю.
-- И думаете, что они пойдут войною против царя?
-- Нет, я этого не думаю.
-- То-то и есть: вы ведь живали в народе, вам стыдно не знать его; ну
какой же он революционер? Эх, господа! господа!
-- Мне будет странно говорить вам, Александр Павлович, что я ведь сам
опальный. Я без мала почти то же самое часто рассказываю. До студентской
истории я верил в общественное сочувствие; а с тех пор я вижу, что все это
сочувствие есть одна модная фраза.
-- И умно делаете. Затем-то я вас и позвал к себе. Я старый солдат;
мне, может быть, извините меня, с революционерами и говорить бы, пожалуй, не
следовало. Но пусть каждый думает, кто как хочет, а я по-своему всегда думал
и буду думать. Молодежь есть наше упование и надежда России. К такому
положению нельзя оставаться равнодушным
-- Очень честный и умный человек.
-- Отзыв завидный. Вы его хорошо знаете?
-- Утвердительно на этот вопрос отвечать не могу; но мы приятели.
-- А-а?
-- Да.
-- Откуда ж у вас началось с ним знакомство?
Доктор рассказал в общих чертах все, что мы знаем.
-- И вам не пришло в голову ничего разузнать, чего он сидит здесь, в
России?
-- Он очень скрытен.
-- Значит, один за всех молчит. Ну-с, а если он?..
-- Это клевета, Александр Павлович, это невозможно: я головою отвечаю,
что он честный человек.
-- Ну, с головою-то, батюшка, не торопитесь: она ведь пока одна у вас.
Ведь не за деньгами же он приехал?
-- Нет.
-- Значит, что же он такое?
-- Если вам угодно... пожалуй, революционер.
-- Ну да, социалист, конечно. Другого-то ведь ничего быть не может.
Доктор промолчал.
-- Ну вот. А говорите: умный человек он; какой уж тут ум.
-- Эх-ма-хма! -- протянул, немного помолчав и глубоко вздохнув,
Стрепетов. -- Какие-то социалисты да клубисты! Бедная ты, наша матушка Русь.
-- С такими опекунами да помощниками не скоро ты свою муштру отмуштруешь. --
Ну, а эти мокроногие у вас при каких же должностях?
-- Вы говорите о...
-- Ну, о ваших француженках-то.
-- Ни при каких, мне кажется. Болтают и только.
-- Экие сороки! Нет, ей-ей, право, это начальство совсем без сердца. Ну
что бы такое хоть одну из них попугать; взять бы да попугать блох-то.
-- Да взять-то не за что.
-- Да так, из вежливости, а то бьются, бьются бабы, и никакого им
поощрения нет.
Доктор улыбнулся, и сам генерал не выдержал, рассмеялся.
-- Зачем же вы, господа, раскольников-то путаете? -- начал Стрепетов.
-- Ну, помилуйте, скажите: есть ли тут смысл? Ну что общего, например
скажем, хоть с этими вашими сойгами у русского человека?
-- Мне кажется, их не мешают.
-- А книжки на Волгу через кого посылали?
Доктор недоумевал.
-- Вы полагаете, что я этого не знаю. Слухом, батюшка, земля полнится.
Я с диву дался, узнавши это. Вчера их мужики только отколотили при всем
честном народе, а они опять с ними заигрывают.
-- Я ни о чем таком не имею никакого понятия, -- проговорил Розанов.
Стрепетов зорко посмотрел на него исподлобья и проговорил:
-- Как же-с, как же! Илья Артамонович всю эту кладь в воду спустил.
-- Бросил книжки в воду?
-- Бросил-с.
-- В обществе полагали, что раскольники недовольный элемент.
-- А вы как полагаете, господин доктор?
-- И я так же думаю.
-- И думаете, что они пойдут войною против царя?
-- Нет, я этого не думаю.
-- То-то и есть: вы ведь живали в народе, вам стыдно не знать его; ну
какой же он революционер? Эх, господа! господа!
-- Мне будет странно говорить вам, Александр Павлович, что я ведь сам
опальный. Я без мала почти то же самое часто рассказываю. До студентской
истории я верил в общественное сочувствие; а с тех пор я вижу, что все это
сочувствие есть одна модная фраза.
-- И умно делаете. Затем-то я вас и позвал к себе. Я старый солдат;
мне, может быть, извините меня, с революционерами и говорить бы, пожалуй, не
следовало. Но пусть каждый думает, кто как хочет, а я по-своему всегда думал
и буду думать. Молодежь есть наше упование и надежда России. К такому
положению нельзя оставаться равнодушным