ее нечего; господин Розанов враг наш и человек,
достойный всякого презрения. Господин Розанов! -- добавил он, обратясь к
нему, -- вы человек, с которым мы отныне не желаем иметь ничего общего.
-- Сердечно радуюсь, -- ответил Розанов.
Арапов завернулся и пошел к двери. За ним следовали Бычков и
воздыхающий Персиянцев.
-- Что это за таинственные посетители? -- спросил, входя к Розанову,
Лобачевский, из комнаты которого через двери был слышен этот разговор.
-- Это мои знакомые, -- ответил сквозь зубы Розанов.
-- С которыми вы строили планы? -- самым серьезным тоном спросил
Лобачевский. Розанову стало очень совестно; все его московские похождения
представились ему как на ладони.
``Где же ум был? -- спрашивал он себя, шагая по комнате. -- Бросил одну
прорву, попал в другую, и все это даже не жалко, а только смешно и для моих
лет непростительно глупо. Вон диссертация валяется... а дома Варинька...``
Тут опять ему припоминался труженик Нечай с его нескончаемою работою и
спокойным презрением к либеральному шутовству, а потом этот спокойно
следящий за ним глазами Лобачевский, весь сколоченный из трудолюбия,
любознательности и настойчивости; Лобачевский, не удостоивающий эту суету
даже и нечаевского презрительного отзыва, а просто игнорирующий ее, не
дающий Араповым, Баралям, Бычковым и tutti frutti (Всякой всячине (итал.))
даже никакого места и значения в общей экономии общественной жизни.
Лобачевский долго следил за Розановым, и в его спокойных серых глазах
даже засветилось какое-то сожаление к Розанову, душевные терзания которого
ясно отражались на его подвижном лице.
Наконец Лобачевский встал, молча зажег свою свечку и, молча протянув
Розанову свою руку, отправился в свою комнату. А Розанов проходил почти
целую зимнюю ночь и только перед рассветом забылся неприятным, тревожным
сном, нисходящим к человеку после сильного потрясения его оскорблениями и
мучительным сознанием собственных промахов, отнимающих у очень нервных и
нетерпеливых людей веру в себя и в собственный свой ум.
Розанову сдавалось, что Лобачевский, выходя от него, проговорил в себе:
``пустой вы человек, мой милый``, и это очень щипало его за сердце.
"Глава девятнадцатая. РАЗЛИЧНЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ ТЯЖЕЛОГО ДНЯ"
Арапов с Бычковым и Персиянцевым, несмотря на поздний ночной час, не
поехали от Розанова домой, а отправились к маркизе. Они хорошо знали, что
там обыкновенно засиживаются далеко за полночь и позднее их прибытие никого
не потревожит, а к тому же бурный водоворот признаваемых этим кружком
политических событий разрешал всех членов этого кружка от многих стеснений.
Маркиза еще не спала; у нее была Лиза и все пять углекислых фей.
Арапов, торопливо поздоровавшись со всеми, тотчас же попросил маркизу в
сторону. Здесь он эффектно сообщил ей по секрету, что Розанов и Райнер
шпионы, что их нужно остерегаться и что теперь, когда они открыты и
разоблачены, от них можно ожидать всего. Маркиза вскудахталась; взяла
Рогнеду Романовну и ей пошептала; потом Серафиму Романовну, -- той
пошептала; потом третьей, четвертой и так далее, всем по секрету, и,
наконец, вышло, что уж секретничать нечего.
-- Га! га-аа! ггааха! -- раздавалось по комнате.
Лиза вспыхнула; она жарко вступилась за Розанова и смело настаивала,
что этого не може
достойный всякого презрения. Господин Розанов! -- добавил он, обратясь к
нему, -- вы человек, с которым мы отныне не желаем иметь ничего общего.
-- Сердечно радуюсь, -- ответил Розанов.
Арапов завернулся и пошел к двери. За ним следовали Бычков и
воздыхающий Персиянцев.
-- Что это за таинственные посетители? -- спросил, входя к Розанову,
Лобачевский, из комнаты которого через двери был слышен этот разговор.
-- Это мои знакомые, -- ответил сквозь зубы Розанов.
-- С которыми вы строили планы? -- самым серьезным тоном спросил
Лобачевский. Розанову стало очень совестно; все его московские похождения
представились ему как на ладони.
``Где же ум был? -- спрашивал он себя, шагая по комнате. -- Бросил одну
прорву, попал в другую, и все это даже не жалко, а только смешно и для моих
лет непростительно глупо. Вон диссертация валяется... а дома Варинька...``
Тут опять ему припоминался труженик Нечай с его нескончаемою работою и
спокойным презрением к либеральному шутовству, а потом этот спокойно
следящий за ним глазами Лобачевский, весь сколоченный из трудолюбия,
любознательности и настойчивости; Лобачевский, не удостоивающий эту суету
даже и нечаевского презрительного отзыва, а просто игнорирующий ее, не
дающий Араповым, Баралям, Бычковым и tutti frutti (Всякой всячине (итал.))
даже никакого места и значения в общей экономии общественной жизни.
Лобачевский долго следил за Розановым, и в его спокойных серых глазах
даже засветилось какое-то сожаление к Розанову, душевные терзания которого
ясно отражались на его подвижном лице.
Наконец Лобачевский встал, молча зажег свою свечку и, молча протянув
Розанову свою руку, отправился в свою комнату. А Розанов проходил почти
целую зимнюю ночь и только перед рассветом забылся неприятным, тревожным
сном, нисходящим к человеку после сильного потрясения его оскорблениями и
мучительным сознанием собственных промахов, отнимающих у очень нервных и
нетерпеливых людей веру в себя и в собственный свой ум.
Розанову сдавалось, что Лобачевский, выходя от него, проговорил в себе:
``пустой вы человек, мой милый``, и это очень щипало его за сердце.
"Глава девятнадцатая. РАЗЛИЧНЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ ТЯЖЕЛОГО ДНЯ"
Арапов с Бычковым и Персиянцевым, несмотря на поздний ночной час, не
поехали от Розанова домой, а отправились к маркизе. Они хорошо знали, что
там обыкновенно засиживаются далеко за полночь и позднее их прибытие никого
не потревожит, а к тому же бурный водоворот признаваемых этим кружком
политических событий разрешал всех членов этого кружка от многих стеснений.
Маркиза еще не спала; у нее была Лиза и все пять углекислых фей.
Арапов, торопливо поздоровавшись со всеми, тотчас же попросил маркизу в
сторону. Здесь он эффектно сообщил ей по секрету, что Розанов и Райнер
шпионы, что их нужно остерегаться и что теперь, когда они открыты и
разоблачены, от них можно ожидать всего. Маркиза вскудахталась; взяла
Рогнеду Романовну и ей пошептала; потом Серафиму Романовну, -- той
пошептала; потом третьей, четвертой и так далее, всем по секрету, и,
наконец, вышло, что уж секретничать нечего.
-- Га! га-аа! ггааха! -- раздавалось по комнате.
Лиза вспыхнула; она жарко вступилась за Розанова и смело настаивала,
что этого не може