ько позволяли
обстоятельства. Повсюду он неуклонно следовал идее справедливости, не
увлекаясь, однако, неумытною строгостию, не считая грехом снисхождение
человеческим слабостям и не ставя кару главною задачею правосудия. Добрые
голубые глаза Алексея Сергеевича смотрели прямо и бестрепетно, когда он
отстаивал чужое право и писал под протоколом ``остаюсь при особом мнении``.
Только собственного своего права дома он никогда отстоять не умел. Варвара
Ивановна до такой степени поработила и обесправила Богатырева, что он уж
отрекся даже и от всякой мечты о какой бы то ни было домашней
самостоятельности. Все служебное время года он читал дела, обрабатывал свои
``мнения`` да исподтишка любовался сыном Сержем, только что перешедшим во
второй курс университета, а летом подбивал дорожки в саду своей
подмосковной, лечил гомеопатиею баб и мужиков да прививал оспу ребяткам,
опять издали любуясь сыном, поставленным матерью в положение совершенно
независимое от семейства. В поэтической душе старичка, правда, было и нечто
маниловское, но это маниловское выходило как-то так мило, что чувствующему
человеку над этим никак нельзя было засмеяться ядовито и злобно. Сенатор
очень любил родню. Если бы воля ему была от Варвары Ивановны, он бы пособрал
около себя всех племянников, племянниц, всех внучатных и четвероюродных,
искал бы их, как Фамусов, ``на дне морском`` и всем бы им порадел. Варвара
Ивановна терпеть не могла этого радетельства, и Алексей Сергеевич смирялся.
Он давно не видался с сестрою Ольгою Сергеевною и выписал Бахаревых
погостить к себе. Только Лиза, да даже и сама Ольга Сергеевна с первого же
дня своего пребывания увидели, что им жить в доме Алексея Сергеевича
неудобно, и решились поселиться отдельно от него, где-нибудь по соседству.
-- Егор Николаевич, мы еще с Лизой квартирку нашли, -- произнесла,
входя в шляпке, Ольга Сергеевна и, увидев Розанова, тотчас добавила: -- Ах,
Дмитрий Петрович! Вот сюрприз-то! Ну, как вы? что с вами?
-- Ничего; покорно вас благодарю, Ольга Сергеевна, -- живу, -- отвечал,
вставая, Розанов. -- Как вас Бог милует?
-- Слава Богу. Ну, а семейство ваше? Гловацкие вам кланяются,
Вязмитинов, Зарницын. Он женился.
-- На Кожуховой?
-- Да. А вы почем знаете? Писали вам? Да, да-с, женился, перед самым
нашим отъездом свадьба была. Гловацкие ездили, и нас звали, да мы не были...
Егор Николаевич, впрочем, был.
-- Доктор, здравствуйте! -- весело произнесла Лиза, несколько
раскрасневшись не то от усталости, не то от чего другого.
Розанов крепко пожал ее руку.
-- Ну? -- спросила она, глядя ему в глаза.
-- Живу, Лизавета Егоровна.
-- Очень рада, очень рада! -- ответила она и еще раз пожала ему руку.
Взошла и Софи, сказала несколько казенных радостей по поводу свидания.
Потом вошла Варвара Ивановна -- крупная, довольно еще свежая и красивая
барыня с высоким греческим профилем и низким замоскворецким бюстом.
Ей представили Розанова как старого друга; она сказала ``очень
приятно`` и обратилась к Ольге Сергеевне.
Взошел молодой, довольно рыхлый студент, с гривкой; Бахарев назвал его
Розанову Сергеем Алексеевичем Богатыревым. Молодой человек поклонился
Розанову и, тряхнув гривкой, отошел греть у печки себе спину.
Старичок Богатырев пришел известить, что обед по
обстоятельства. Повсюду он неуклонно следовал идее справедливости, не
увлекаясь, однако, неумытною строгостию, не считая грехом снисхождение
человеческим слабостям и не ставя кару главною задачею правосудия. Добрые
голубые глаза Алексея Сергеевича смотрели прямо и бестрепетно, когда он
отстаивал чужое право и писал под протоколом ``остаюсь при особом мнении``.
Только собственного своего права дома он никогда отстоять не умел. Варвара
Ивановна до такой степени поработила и обесправила Богатырева, что он уж
отрекся даже и от всякой мечты о какой бы то ни было домашней
самостоятельности. Все служебное время года он читал дела, обрабатывал свои
``мнения`` да исподтишка любовался сыном Сержем, только что перешедшим во
второй курс университета, а летом подбивал дорожки в саду своей
подмосковной, лечил гомеопатиею баб и мужиков да прививал оспу ребяткам,
опять издали любуясь сыном, поставленным матерью в положение совершенно
независимое от семейства. В поэтической душе старичка, правда, было и нечто
маниловское, но это маниловское выходило как-то так мило, что чувствующему
человеку над этим никак нельзя было засмеяться ядовито и злобно. Сенатор
очень любил родню. Если бы воля ему была от Варвары Ивановны, он бы пособрал
около себя всех племянников, племянниц, всех внучатных и четвероюродных,
искал бы их, как Фамусов, ``на дне морском`` и всем бы им порадел. Варвара
Ивановна терпеть не могла этого радетельства, и Алексей Сергеевич смирялся.
Он давно не видался с сестрою Ольгою Сергеевною и выписал Бахаревых
погостить к себе. Только Лиза, да даже и сама Ольга Сергеевна с первого же
дня своего пребывания увидели, что им жить в доме Алексея Сергеевича
неудобно, и решились поселиться отдельно от него, где-нибудь по соседству.
-- Егор Николаевич, мы еще с Лизой квартирку нашли, -- произнесла,
входя в шляпке, Ольга Сергеевна и, увидев Розанова, тотчас добавила: -- Ах,
Дмитрий Петрович! Вот сюрприз-то! Ну, как вы? что с вами?
-- Ничего; покорно вас благодарю, Ольга Сергеевна, -- живу, -- отвечал,
вставая, Розанов. -- Как вас Бог милует?
-- Слава Богу. Ну, а семейство ваше? Гловацкие вам кланяются,
Вязмитинов, Зарницын. Он женился.
-- На Кожуховой?
-- Да. А вы почем знаете? Писали вам? Да, да-с, женился, перед самым
нашим отъездом свадьба была. Гловацкие ездили, и нас звали, да мы не были...
Егор Николаевич, впрочем, был.
-- Доктор, здравствуйте! -- весело произнесла Лиза, несколько
раскрасневшись не то от усталости, не то от чего другого.
Розанов крепко пожал ее руку.
-- Ну? -- спросила она, глядя ему в глаза.
-- Живу, Лизавета Егоровна.
-- Очень рада, очень рада! -- ответила она и еще раз пожала ему руку.
Взошла и Софи, сказала несколько казенных радостей по поводу свидания.
Потом вошла Варвара Ивановна -- крупная, довольно еще свежая и красивая
барыня с высоким греческим профилем и низким замоскворецким бюстом.
Ей представили Розанова как старого друга; она сказала ``очень
приятно`` и обратилась к Ольге Сергеевне.
Взошел молодой, довольно рыхлый студент, с гривкой; Бахарев назвал его
Розанову Сергеем Алексеевичем Богатыревым. Молодой человек поклонился
Розанову и, тряхнув гривкой, отошел греть у печки себе спину.
Старичок Богатырев пришел известить, что обед по