Известны уж эти разговоры. Kто спрашивает -- спрашивает без толку, и
кто отвечает -- тоже не гонится за толковостью. Не скоро или по крайней мере
уж никак не сразу на дорогу выйдут.
-- И таки ничего вам здесь?
-- Ничего, Егор Николаевич.
-- Хорошо?
-- Пока я всем очень доволен.
-- Ну, и хвалите Бога, благодарите его.
-- А как же это вы-то?
-- Да вот, видите, приехали.
-- И надолго?
-- Да как Бог грехам потерпит. Зимку бы надо прожить. Ведь уж
засиделись, батюшка.
-- А выборы?
-- Да Бог с ними. Я уж стар, -- пора и костям на место.
-- Ну, а ваши ж где? -- спросил, осматриваясь, Розанов.
-- Да Лиза с матерью пошли квартирку тут одну посмотреть, а Соня сейчас
только поехала. Я думал, вы ее встретили.
-- Я встретил какую-то незнакомую даму на лестнице.
-- А, это брата Ольги Сергеевниного, Алексея Сергеевича Богатырева
жена, Варвара Ивановна. Модница, батюшка, и щеголиха: в большом свете стоит.
Дамы не возвращались, но минут через пять после этого разговора в
комнатку Бахарева просунулась маленькая, под гребенку остриженная, седенькая
головка с кротчайшими голубыми глазками. Головка эта сидела на крошечном,
худеньком туловище, получавшем некоторую представительность единственно лишь
от высокого атласного галстука, довольно грациозно возносившего головку над
узенькими плечиками. Общее выражение лица этого старичка было самое
добродушное, приветливое и весьма симпатичное. Несмотря на далеко запавший
рот и на ямки в щеках, закрывающих беззубые челюсти, лицо это исключало
всякую необходимость осведомиться: не брат ли это Ольги Сергеевны? Всякий с
первого взгляда видел, что это ее брат.
Бахарев познакомил Розанова с Алексеем Сергеевичем, который тотчас же
внимательно пожал Розанову руку, расспросил, где он служит, каково ему
живется, какие у них в больнице порядки и проч.
-- Алексей Сергеевич у нас ведь сам полуврач, -- заметил Бахарев, -- он
никогда не лечится у докторов.
-- И прекрасно делаете, -- сказал Розанов.
-- Да-с, я все сам.
-- Гомеопатией, -- подсказал Бахарев.
-- Вы верите в гомеопатию?
-- Да как же не верить-то-с? Шестой десяток с нею живу, как не верить?
Жена не верит, а сам я, люди, прислуга, крестьяне, когда я бываю в деревне:
все из моей аптечки пользуются. Вот вы не знаете ли, где хорошей оспы на
лето достать? Не понимаю, что это значит! В прошлом году пятьдесят стеклышек
взял, как ехал. Вы сами посудите, пятьдесят стеклышек -- ведь это не
безделица, а царапал, царапал все лето, ни у одного ребенка не принялась.
-- Алексей Сергеевич! -- позвал снизу повелительный женский голос.
-- Сейчас, Варинька, -- отвечал, вскочив, старичок, пожал Розанову руку
и торопливо побежал к двери.
-- Смерть боится жены, -- прошептал Бахарев, -- а сам отличных правил и
горячий родной.
Вся эта рекомендация была как нельзя более справедлива. Несмотря на
свою поразительную кротость, сенатор Богатырев не умел шутя смотреть на свои
гражданские обязанности. По натуре он был более поэт, рыболов, садовод и
охотник; вообще мирный помещик, равнодушный ко всем приманкам почести и
тщеславия, но служил весь свой век, был прокурором в столице, потом
губернатором в провинции, потом сенатором в несравненной Москве, и на всяком
месте он стремился быть человеком и был им, наскол
кто отвечает -- тоже не гонится за толковостью. Не скоро или по крайней мере
уж никак не сразу на дорогу выйдут.
-- И таки ничего вам здесь?
-- Ничего, Егор Николаевич.
-- Хорошо?
-- Пока я всем очень доволен.
-- Ну, и хвалите Бога, благодарите его.
-- А как же это вы-то?
-- Да вот, видите, приехали.
-- И надолго?
-- Да как Бог грехам потерпит. Зимку бы надо прожить. Ведь уж
засиделись, батюшка.
-- А выборы?
-- Да Бог с ними. Я уж стар, -- пора и костям на место.
-- Ну, а ваши ж где? -- спросил, осматриваясь, Розанов.
-- Да Лиза с матерью пошли квартирку тут одну посмотреть, а Соня сейчас
только поехала. Я думал, вы ее встретили.
-- Я встретил какую-то незнакомую даму на лестнице.
-- А, это брата Ольги Сергеевниного, Алексея Сергеевича Богатырева
жена, Варвара Ивановна. Модница, батюшка, и щеголиха: в большом свете стоит.
Дамы не возвращались, но минут через пять после этого разговора в
комнатку Бахарева просунулась маленькая, под гребенку остриженная, седенькая
головка с кротчайшими голубыми глазками. Головка эта сидела на крошечном,
худеньком туловище, получавшем некоторую представительность единственно лишь
от высокого атласного галстука, довольно грациозно возносившего головку над
узенькими плечиками. Общее выражение лица этого старичка было самое
добродушное, приветливое и весьма симпатичное. Несмотря на далеко запавший
рот и на ямки в щеках, закрывающих беззубые челюсти, лицо это исключало
всякую необходимость осведомиться: не брат ли это Ольги Сергеевны? Всякий с
первого взгляда видел, что это ее брат.
Бахарев познакомил Розанова с Алексеем Сергеевичем, который тотчас же
внимательно пожал Розанову руку, расспросил, где он служит, каково ему
живется, какие у них в больнице порядки и проч.
-- Алексей Сергеевич у нас ведь сам полуврач, -- заметил Бахарев, -- он
никогда не лечится у докторов.
-- И прекрасно делаете, -- сказал Розанов.
-- Да-с, я все сам.
-- Гомеопатией, -- подсказал Бахарев.
-- Вы верите в гомеопатию?
-- Да как же не верить-то-с? Шестой десяток с нею живу, как не верить?
Жена не верит, а сам я, люди, прислуга, крестьяне, когда я бываю в деревне:
все из моей аптечки пользуются. Вот вы не знаете ли, где хорошей оспы на
лето достать? Не понимаю, что это значит! В прошлом году пятьдесят стеклышек
взял, как ехал. Вы сами посудите, пятьдесят стеклышек -- ведь это не
безделица, а царапал, царапал все лето, ни у одного ребенка не принялась.
-- Алексей Сергеевич! -- позвал снизу повелительный женский голос.
-- Сейчас, Варинька, -- отвечал, вскочив, старичок, пожал Розанову руку
и торопливо побежал к двери.
-- Смерть боится жены, -- прошептал Бахарев, -- а сам отличных правил и
горячий родной.
Вся эта рекомендация была как нельзя более справедлива. Несмотря на
свою поразительную кротость, сенатор Богатырев не умел шутя смотреть на свои
гражданские обязанности. По натуре он был более поэт, рыболов, садовод и
охотник; вообще мирный помещик, равнодушный ко всем приманкам почести и
тщеславия, но служил весь свой век, был прокурором в столице, потом
губернатором в провинции, потом сенатором в несравненной Москве, и на всяком
месте он стремился быть человеком и был им, наскол