ица такая этот либеральный Соловейчик. А человек, которого
Арапов называет Нафтулою Соловейчиком, и сам бы не ответил, что он такое за
птица. Родился он в Бердичеве; до двух лет пил козье молоко и ел селедочную
утробку, которая валялась по грязному полу; трех лет стоял, выпялив пузо, на
пороге отцовской закуты; с четырех до восьми, в ермолке и широком отцовском
ляпсярдаке, обучался бердическим специальностям: воровству-краже и
воровству-мошенничеству, а девяти сдан в рекруты под видом двенадцатилетнего
на основании присяжного свидетельства двенадцати добросовестных евреев,
утверждавших за полкарбованца, что мальчику уже сполна минуло двенадцать лет
и он может поступить в рекруты за свое чадолюбивое общество.
Тут жизнь отделенного члена бердичевской общины пошла скачками да
прыжками. Во-первых, он излечился в военном госпитале от паршей и золотухи,
потом совершил длинное путешествие на северо-восток, потом окрестился в
православие, выучился читать, писать и спускать бабам за четвертаки натертые
ртутью копейки. Потом он сделал себе паспортик, бежал с ним, окрестился
второй раз, получил сто рублей от крестной матери и тридцать из
казначейства, поступил в откупную контору, присмотрелся между делом, как
литографируют ярлыки к штофам, отлитографировал себе новый паспорт и,
обокрав кассу, очутился в Одессе. Здесь восточная чувственность,
располагавшая теперь не копейками, натертыми ртутью, а почтенною тысячною
суммою, свела его с черноокой гречанкой, с которою они, страшась ревнивых
угроз прежнего ее любовника, за неимением заграничного паспорта, умчались в
Гапсаль.
Счастливое лето шло в Гапсале быстро; в вокзале показался статный
итальянский граф, засматривающийся на жгучую красоту гречанки; толстоносый
Иоська становился ей все противнее и противнее, и в одно прекрасное утро
гречанка исчезла вместе с значительным еще остатком украденной в откупе
кассы, а с этого же дня никто более не встречал в Гапсале и итальянского
графа -- поехали в тот край, где апельсины зреют и яворы шумят.
Человек, которого нынче называют Нафтулою Соловейчиком, закручинился.
Младая, но вероломная гречанка в шкатулке захватила и его перстни, и
паспорт, и ничего не заплатила даже за квартиру. Без паспорта и без гроша
денег в кармане иерусалимский дворянин явился в древней русской столице и
потерялся в ней, среди изобилия всего съестного, среди дребезги, трескотни,
шума карет и сиплого голоса голодного разврата.
Первая мысль была еще раз окреститься и взять вспомоществование, но
негде было достать еврейского паспорта, не из чего было сделать печати, даже
русского паспорта приобрести не на что. Да и что в нем проку. Жить? Так
прожить-то в Москве, с умом живучи, и без паспорта можно хоть до второго
пришествия.
А все-таки худо было бедному страннику, и Бог весть, что бы он
предпринял, если бы случай не столкнул его с Араповым. Чуткое ухо еврея
давно слышало о каких-то особенных людях; тонкое еврейское понимание тотчас
связало эти слухи с одесской торговлей запрещенными газетами, и Нафтула
Соловейчик, раскусив сразу Арапова, выдаивал у него четвертаки и вторил его
словесам, выдавая себя за озлобленного представителя непризнанной нации.
``Черт их знает, знакомить ли их с Андрияном Николаевым?`` -- размышлял
Розанов, вертясь из переулка в переулок.
Арапов называет Нафтулою Соловейчиком, и сам бы не ответил, что он такое за
птица. Родился он в Бердичеве; до двух лет пил козье молоко и ел селедочную
утробку, которая валялась по грязному полу; трех лет стоял, выпялив пузо, на
пороге отцовской закуты; с четырех до восьми, в ермолке и широком отцовском
ляпсярдаке, обучался бердическим специальностям: воровству-краже и
воровству-мошенничеству, а девяти сдан в рекруты под видом двенадцатилетнего
на основании присяжного свидетельства двенадцати добросовестных евреев,
утверждавших за полкарбованца, что мальчику уже сполна минуло двенадцать лет
и он может поступить в рекруты за свое чадолюбивое общество.
Тут жизнь отделенного члена бердичевской общины пошла скачками да
прыжками. Во-первых, он излечился в военном госпитале от паршей и золотухи,
потом совершил длинное путешествие на северо-восток, потом окрестился в
православие, выучился читать, писать и спускать бабам за четвертаки натертые
ртутью копейки. Потом он сделал себе паспортик, бежал с ним, окрестился
второй раз, получил сто рублей от крестной матери и тридцать из
казначейства, поступил в откупную контору, присмотрелся между делом, как
литографируют ярлыки к штофам, отлитографировал себе новый паспорт и,
обокрав кассу, очутился в Одессе. Здесь восточная чувственность,
располагавшая теперь не копейками, натертыми ртутью, а почтенною тысячною
суммою, свела его с черноокой гречанкой, с которою они, страшась ревнивых
угроз прежнего ее любовника, за неимением заграничного паспорта, умчались в
Гапсаль.
Счастливое лето шло в Гапсале быстро; в вокзале показался статный
итальянский граф, засматривающийся на жгучую красоту гречанки; толстоносый
Иоська становился ей все противнее и противнее, и в одно прекрасное утро
гречанка исчезла вместе с значительным еще остатком украденной в откупе
кассы, а с этого же дня никто более не встречал в Гапсале и итальянского
графа -- поехали в тот край, где апельсины зреют и яворы шумят.
Человек, которого нынче называют Нафтулою Соловейчиком, закручинился.
Младая, но вероломная гречанка в шкатулке захватила и его перстни, и
паспорт, и ничего не заплатила даже за квартиру. Без паспорта и без гроша
денег в кармане иерусалимский дворянин явился в древней русской столице и
потерялся в ней, среди изобилия всего съестного, среди дребезги, трескотни,
шума карет и сиплого голоса голодного разврата.
Первая мысль была еще раз окреститься и взять вспомоществование, но
негде было достать еврейского паспорта, не из чего было сделать печати, даже
русского паспорта приобрести не на что. Да и что в нем проку. Жить? Так
прожить-то в Москве, с умом живучи, и без паспорта можно хоть до второго
пришествия.
А все-таки худо было бедному страннику, и Бог весть, что бы он
предпринял, если бы случай не столкнул его с Араповым. Чуткое ухо еврея
давно слышало о каких-то особенных людях; тонкое еврейское понимание тотчас
связало эти слухи с одесской торговлей запрещенными газетами, и Нафтула
Соловейчик, раскусив сразу Арапова, выдаивал у него четвертаки и вторил его
словесам, выдавая себя за озлобленного представителя непризнанной нации.
``Черт их знает, знакомить ли их с Андрияном Николаевым?`` -- размышлял
Розанов, вертясь из переулка в переулок.