Пармен Семенович, проходя несколько раз мимо Андрияна Николаева и
Розанова, лукаво на них посматривал и лукаво улыбался в свою русую бороду.
В третьей комнате что-то зарыдало и заплакало разрывающим душу тихим
рыданием. Из двух первых комнат все встали и пошли к дверям, откуда несся
мерный плач.
-- Что это? -- спросил Розанов.
-- Э, глупости, это Финогешка поет.
-- Что он поет?
-- Заставили его, верно. Стих поет; плач иосифовский называется стих,
-- отвечал Андриян Николаев. -- Илья Артамоныч его любят.
-- Пойдемте, пожалуйста, -- сказал Розанов; и они встали.
Третья комната была полна гостей; Илья Артамонович сидел на диване,
возле него сидел Пармен Семеныч, потом, стоя и сидя, местились другие, а из
уголка несся плач, собравший сюда всю компанию.
В уголке стоял худенький, маленький человек с белокурою головою и
жиденькой бородкой. Длинный сюртук висел на нем, как на вешалке, маленькие
его голубые глазки, сверкающие фанатическим воодушевлением, были постоянно
подняты к небу, а руки сложены крестом на груди, из которой с певучим
рыданием летел плач Иосифа, едущего на верблюдах в неволю и видящего гроб
своей матери среди пустыни, покинутой их родом.
Когда Розанов смешался со слушателями, Финогешка пел:
Кто бы мне дал источник слез,
Я плакал бы и день и нощь.
Рыдал бы я о грехах своих.
Проливал бы я слезы от очию.
Реки, реки эдемские,
Погасите огни геенские!
Илья Артамонович выбивал слегка такт, все внимательно слушали, два
старика плакали.
Кто бы мне дал голубицу,
Вещающу беседами,
продолжал Финогешка:
Возвестила бы Израилю,
Отцу моему Иакову:
Отче, отче Иакове!
Пролей слезы ко Господу.
Твои дети, мои братия,
Продаше мя во ину землю.
Исчезнуша мои слезы
О моем с тобой разлучении.
К двум плачущим старикам присоединилось еще несколько, а Финогешка
взывал и выплакивал:
Земле! земле, возопившая
За Авеля ко Господу!
Возопий ныне к Иакову,
Отцу моему Израилю.
Видев я гроб моей матере
Рахили, начал плач многий:
Отверзи гроб, моя мати,
Прими к себе чадо свое
Любимое, во ину землю
Ведомое погаными.
Прими, мати, лишеннаго,
От отца моего разлученнаго...
И рыдал, и рыдал приказчик Финогешка, тянучи долгий плач Иосифа,
рассказывая по порядку, как:
Злая жена Пантеферия
Прельстить ему умыслила.
Дерзни на мя, Иосифе,
Иди ко мне, преспи со мной.
Держит крепко Иосифа,
Влечет к себе в ложницу...
И как Иаков:
Возопи с плачем и рыданием
И с горьким воздыханием:
Сия риза моего сына,
Козья несет от нея псина.
Почто не съел меня той зверь,
Токмо бы ты был, сыне, цел.
Розанов не заметил, как понемножку, один за другим, все стали
подтягивать певцу и гнусящим хором доканчивали плачевный стих.
-- Смотрите, смотрите, Илья Артамонович-то тоже плачет, -- шепнул
Розанову умилившийся духом Андриян Николаев. -- Это они всегда, про сына
вспомнят и заплачут. Сын у них Матвей с француженкой закороводился и пропал.
-- Где же он?
-- Бог его знает. Был в Петербурге, говорят, а теперь совсем пропал.
Приезжал с нею как-то в Москву, да Илья Артамонович их на глаза не приняли.
Совестно, знаете, против своих, что с французинкой, -- и не
Розанова, лукаво на них посматривал и лукаво улыбался в свою русую бороду.
В третьей комнате что-то зарыдало и заплакало разрывающим душу тихим
рыданием. Из двух первых комнат все встали и пошли к дверям, откуда несся
мерный плач.
-- Что это? -- спросил Розанов.
-- Э, глупости, это Финогешка поет.
-- Что он поет?
-- Заставили его, верно. Стих поет; плач иосифовский называется стих,
-- отвечал Андриян Николаев. -- Илья Артамоныч его любят.
-- Пойдемте, пожалуйста, -- сказал Розанов; и они встали.
Третья комната была полна гостей; Илья Артамонович сидел на диване,
возле него сидел Пармен Семеныч, потом, стоя и сидя, местились другие, а из
уголка несся плач, собравший сюда всю компанию.
В уголке стоял худенький, маленький человек с белокурою головою и
жиденькой бородкой. Длинный сюртук висел на нем, как на вешалке, маленькие
его голубые глазки, сверкающие фанатическим воодушевлением, были постоянно
подняты к небу, а руки сложены крестом на груди, из которой с певучим
рыданием летел плач Иосифа, едущего на верблюдах в неволю и видящего гроб
своей матери среди пустыни, покинутой их родом.
Когда Розанов смешался со слушателями, Финогешка пел:
Кто бы мне дал источник слез,
Я плакал бы и день и нощь.
Рыдал бы я о грехах своих.
Проливал бы я слезы от очию.
Реки, реки эдемские,
Погасите огни геенские!
Илья Артамонович выбивал слегка такт, все внимательно слушали, два
старика плакали.
Кто бы мне дал голубицу,
Вещающу беседами,
продолжал Финогешка:
Возвестила бы Израилю,
Отцу моему Иакову:
Отче, отче Иакове!
Пролей слезы ко Господу.
Твои дети, мои братия,
Продаше мя во ину землю.
Исчезнуша мои слезы
О моем с тобой разлучении.
К двум плачущим старикам присоединилось еще несколько, а Финогешка
взывал и выплакивал:
Земле! земле, возопившая
За Авеля ко Господу!
Возопий ныне к Иакову,
Отцу моему Израилю.
Видев я гроб моей матере
Рахили, начал плач многий:
Отверзи гроб, моя мати,
Прими к себе чадо свое
Любимое, во ину землю
Ведомое погаными.
Прими, мати, лишеннаго,
От отца моего разлученнаго...
И рыдал, и рыдал приказчик Финогешка, тянучи долгий плач Иосифа,
рассказывая по порядку, как:
Злая жена Пантеферия
Прельстить ему умыслила.
Дерзни на мя, Иосифе,
Иди ко мне, преспи со мной.
Держит крепко Иосифа,
Влечет к себе в ложницу...
И как Иаков:
Возопи с плачем и рыданием
И с горьким воздыханием:
Сия риза моего сына,
Козья несет от нея псина.
Почто не съел меня той зверь,
Токмо бы ты был, сыне, цел.
Розанов не заметил, как понемножку, один за другим, все стали
подтягивать певцу и гнусящим хором доканчивали плачевный стих.
-- Смотрите, смотрите, Илья Артамонович-то тоже плачет, -- шепнул
Розанову умилившийся духом Андриян Николаев. -- Это они всегда, про сына
вспомнят и заплачут. Сын у них Матвей с француженкой закороводился и пропал.
-- Где же он?
-- Бог его знает. Был в Петербурге, говорят, а теперь совсем пропал.
Приезжал с нею как-то в Москву, да Илья Артамонович их на глаза не приняли.
Совестно, знаете, против своих, что с французинкой, -- и не