о жива будет и
к Богу отъидет, а свинья, если ребенка съест, то она его совсем с душою
пожирает, потому она и на небо не смотрит; очи горе не может возвести``, --
поясняла рассказчица, поднимая кверху ладони и глядя на потолок.
Пармен Семенович захватил Розанова наверх. Тут заседал один мужской
пол. У доктора опять никого не оказалось знакомых. Хозяин ему назвал человек
с десяток, но Розанов как-то не сумел никого запомнить и отличить; все
древнее письмо: лобочки с подстриженным начесом, штанцы со скромностью в
голенищи прячутся, сюртучки длинные, законные. Несколько человек новейшего
фасона тоже стереотипны, как все рыцари Ножевой линии. Внимание Розанова еще
удержалось на Илье Артамоновиче Нестерове, хозяине Пармена Семеновича,
высоком, совершенно белом, как лунь, старике с очень умным и честным лицом;
на кавалере древнего же письма, но имеющем одежду вкратце ``еллинскую`` и
штаны навыпуск, да на какой-то тупоумнейшей голове.
Эта голова сидела во второй комнате, на самом почетном месте и
неустанно молчала. Только нередко она тупо ухмылялась и кланялась
подходившим к ней людям древнего письма и опять сидела, сложив на коленях
руки.
А около нее шел оживленный и веселый разговор.
-- Ну так, пускай есть науки, а что по тем наукам значится? -- говорил
пожилой человек господину, имеющему одежду вкратце и штаны навыпуск. -- Ты
вот книжки еретические читаешь, а изъясни ты нам, какого зверя в Ноевом
ковчеге не было?
-- Все звери там были: чистые по семи пар, а нечистые по паре, --
отвечал щеголь.
-- А какого зверя не было-то? -- смеясь, допрашивал начетчик.
-- Все звери были.
-- Ан не все. Вот ты и умен называешься, а не знаешь... А рыба была в
ковчеге?
Все рассмеялись над щеголем.
Розанов перешел к кружку, где раздавался голос Лобачевского. Здесь
сидел Илья Артамонович, Пармен Семенович и еще несколько человек.
-- Все это, сударь, не наше, не русское; все это эллинские забавы да
блуду человеческому потворство, -- говорил Илья Артамонович.
-- Помилуйте, известное дело, что воспитательные домы до сих пор
единственное средство остановить детоубийство, -- возражал Лобачевский.
-- Я против этого ничего-с. Пусть приют для младенцев будет, только при
этих-то порядках это все грех один. Мы во грехе живем, во грехе и каемся, а
тут будет все твердо. А что твердо-то? Теперь девка мальчика родила, несет
его в воспитательный дом, принимают, и ни записи никакой, ничего, а через
год она еще девочкой раздобылась и опять таким же манером несет. Те там
через сколько лет подросли да побрались, да и вот тебе есть муж и жена.
Блудом на землю потоп низведен был; блудом Данилова обитель разрушилась;
блудом и весь свет окаянный зле погибнет, -- что тут еще говорить!
Тут над Лобачевским смеялись.
-- Или адресные билеты, -- зачинал другой. -- Что это за билеты? Склыка
одна да беспокойство. Нет, это не так надо устроить! Это можно устроить в
два слова по целой России, а не то что здесь да в Питере, только склыка
одна. Деньги нужны -- зачем не брать, только с чего ж бы и нас не спросить.
-- Или опять пятипроцентные, -- замечал третий. -- С чего они упали?
Как об этом ученые понимают? А мы просто это понимаем. Меняло скупает
пятипроцентные: куда он девает? Ему деньги нужны, а он билеты скупает.
Дело-то видно, куда
к Богу отъидет, а свинья, если ребенка съест, то она его совсем с душою
пожирает, потому она и на небо не смотрит; очи горе не может возвести``, --
поясняла рассказчица, поднимая кверху ладони и глядя на потолок.
Пармен Семенович захватил Розанова наверх. Тут заседал один мужской
пол. У доктора опять никого не оказалось знакомых. Хозяин ему назвал человек
с десяток, но Розанов как-то не сумел никого запомнить и отличить; все
древнее письмо: лобочки с подстриженным начесом, штанцы со скромностью в
голенищи прячутся, сюртучки длинные, законные. Несколько человек новейшего
фасона тоже стереотипны, как все рыцари Ножевой линии. Внимание Розанова еще
удержалось на Илье Артамоновиче Нестерове, хозяине Пармена Семеновича,
высоком, совершенно белом, как лунь, старике с очень умным и честным лицом;
на кавалере древнего же письма, но имеющем одежду вкратце ``еллинскую`` и
штаны навыпуск, да на какой-то тупоумнейшей голове.
Эта голова сидела во второй комнате, на самом почетном месте и
неустанно молчала. Только нередко она тупо ухмылялась и кланялась
подходившим к ней людям древнего письма и опять сидела, сложив на коленях
руки.
А около нее шел оживленный и веселый разговор.
-- Ну так, пускай есть науки, а что по тем наукам значится? -- говорил
пожилой человек господину, имеющему одежду вкратце и штаны навыпуск. -- Ты
вот книжки еретические читаешь, а изъясни ты нам, какого зверя в Ноевом
ковчеге не было?
-- Все звери там были: чистые по семи пар, а нечистые по паре, --
отвечал щеголь.
-- А какого зверя не было-то? -- смеясь, допрашивал начетчик.
-- Все звери были.
-- Ан не все. Вот ты и умен называешься, а не знаешь... А рыба была в
ковчеге?
Все рассмеялись над щеголем.
Розанов перешел к кружку, где раздавался голос Лобачевского. Здесь
сидел Илья Артамонович, Пармен Семенович и еще несколько человек.
-- Все это, сударь, не наше, не русское; все это эллинские забавы да
блуду человеческому потворство, -- говорил Илья Артамонович.
-- Помилуйте, известное дело, что воспитательные домы до сих пор
единственное средство остановить детоубийство, -- возражал Лобачевский.
-- Я против этого ничего-с. Пусть приют для младенцев будет, только при
этих-то порядках это все грех один. Мы во грехе живем, во грехе и каемся, а
тут будет все твердо. А что твердо-то? Теперь девка мальчика родила, несет
его в воспитательный дом, принимают, и ни записи никакой, ничего, а через
год она еще девочкой раздобылась и опять таким же манером несет. Те там
через сколько лет подросли да побрались, да и вот тебе есть муж и жена.
Блудом на землю потоп низведен был; блудом Данилова обитель разрушилась;
блудом и весь свет окаянный зле погибнет, -- что тут еще говорить!
Тут над Лобачевским смеялись.
-- Или адресные билеты, -- зачинал другой. -- Что это за билеты? Склыка
одна да беспокойство. Нет, это не так надо устроить! Это можно устроить в
два слова по целой России, а не то что здесь да в Питере, только склыка
одна. Деньги нужны -- зачем не брать, только с чего ж бы и нас не спросить.
-- Или опять пятипроцентные, -- замечал третий. -- С чего они упали?
Как об этом ученые понимают? А мы просто это понимаем. Меняло скупает
пятипроцентные: куда он девает? Ему деньги нужны, а он билеты скупает.
Дело-то видно, куда