, не правда? Согласился ты взять кормилицу?
-- Барин! барин! что ты это поешь-то? Какие такие в нашем звании
кормилицы полагаются? Это у вас кормилицы. В законе сказано: ``сосцы матэрэ
моэя, ими же воспита мя``. Ну, что ж ты можешь против закона.
-- Ну вот и толкуйте с ним!
-- ``Толкуй больной с подлекарем``, -- проговорил, вставая, Канунников.
-- У меня еще делов и Боже мой. Прощайте. Прощай, лукавый рабе, -- отнесся
он к Лобачевскому. -- Молокососов-то не одобряешь, а сам такой же, только
потаенный. Потаенный, -- пошутил он, тряся руку молодому медику. -- Волки,
все вы волки, отличные господа перед Господом. А ты, новый барин, древности
тоже сопротивник?
-- Я ни древней, ни новой не порочу, -- отвечал Розанов.
-- Значит, ты опытный, а те-то неиспытанные. Прощайте, -- произнес он и
до самых ворот больницы донес на лице насмешливую улыбку.
У Пармена Семеновича был собственный двухэтажный дом у Введенья в
Барашах. Когда Розанов с Лобачевским подъехали к этому дому, из него во все
окна глядел теплый, веселый свет.
Вечеринка уже началась.
Пармен Семенович встречал гостей в передней, жал им руки, приветливо
кланялся и разводил, кого в зал и в гостиную, где был собран женский пол и
несколько мужчин помоложе, а кого прямо на лестницу, в собственные покои
Пармена Семеновича с его холостым сыном. Лобачевского и Розанова он провел в
гостиную и представил своей сожительнице, толстой особе в повязочке, с
черными зубами и добродушно-глупым лицом.
-- Нюра! Нюрочка! Шаша! -- позвал Пармен Семенович, подойдя к двери, и
на этот зов предстали две весьма миловидные девушки, одна на вид весьма
скромная, а другая с смелыми, лукавыми глазками, напоминающими глаза отца,
но обе во вкусе так называемого ``размое-мое``.
-- Позаймитесь вот с гостями-то, -- указал им Пармен Семенович и опять
побежал в переднюю.
Девушки смело подали руки Лобачевскому и сели с ним обе. Розанова здесь
никто не знал, и он сидел молча, наблюдая новое общество. В двери ему было
видно, как по зале, сплетясь руками, взад и вперед ходили длинною вереницею
розовые, белые, палевые и голубые барышни, то прекоренастые и приземистые,
то высокие и роскошные, а около них ходили два кавалера, один в панталонах
навыпуск, другой по-законному, в сапоги. Девицы чаще заворачивали свои
головки к господину в панталонах навыпуск и не без приятности с ним
разговаривали.
В гостиной на диване и вдоль по стенам на стульях сидели дамы, лет по
преимуществу почтенных; некоторые в повязочках, другие в наколках. Разговора
общего не было. Розанову, наконец, наскучило сидеть молча, и он подошел к
хозяйке.
-- Славный домик у вас, -- начал он, поместясь у дивана.
-- М-м! Да, невелик только, -- застенчиво отвечала хозяйка, кашлянув и
заслоняя рот рукою.
-- Будто для вас здесь тесно?
-- Семейство большое и сродники тоже есть: сестра Пармена Семеновича у
нас живет. А вы не здешние?
-- Нет, я недавно приехал.
-- По какой части?
-- Я лекарь.
-- А, лекарь! А я думала так, что по нашей части, по торговой.
-- Нет, я лекарь.
-- У меня вот все гулька по спине катается, так и катается. Вот такая в
орешек будет гуличка.
-- Это ничего.
-- О? А я все боюсь; говорят, как бы она на сердце не пала. Так-то
сказывают, у одного полковника было: тоже гуличка, да кататься, да кататься,
-- Барин! барин! что ты это поешь-то? Какие такие в нашем звании
кормилицы полагаются? Это у вас кормилицы. В законе сказано: ``сосцы матэрэ
моэя, ими же воспита мя``. Ну, что ж ты можешь против закона.
-- Ну вот и толкуйте с ним!
-- ``Толкуй больной с подлекарем``, -- проговорил, вставая, Канунников.
-- У меня еще делов и Боже мой. Прощайте. Прощай, лукавый рабе, -- отнесся
он к Лобачевскому. -- Молокососов-то не одобряешь, а сам такой же, только
потаенный. Потаенный, -- пошутил он, тряся руку молодому медику. -- Волки,
все вы волки, отличные господа перед Господом. А ты, новый барин, древности
тоже сопротивник?
-- Я ни древней, ни новой не порочу, -- отвечал Розанов.
-- Значит, ты опытный, а те-то неиспытанные. Прощайте, -- произнес он и
до самых ворот больницы донес на лице насмешливую улыбку.
У Пармена Семеновича был собственный двухэтажный дом у Введенья в
Барашах. Когда Розанов с Лобачевским подъехали к этому дому, из него во все
окна глядел теплый, веселый свет.
Вечеринка уже началась.
Пармен Семенович встречал гостей в передней, жал им руки, приветливо
кланялся и разводил, кого в зал и в гостиную, где был собран женский пол и
несколько мужчин помоложе, а кого прямо на лестницу, в собственные покои
Пармена Семеновича с его холостым сыном. Лобачевского и Розанова он провел в
гостиную и представил своей сожительнице, толстой особе в повязочке, с
черными зубами и добродушно-глупым лицом.
-- Нюра! Нюрочка! Шаша! -- позвал Пармен Семенович, подойдя к двери, и
на этот зов предстали две весьма миловидные девушки, одна на вид весьма
скромная, а другая с смелыми, лукавыми глазками, напоминающими глаза отца,
но обе во вкусе так называемого ``размое-мое``.
-- Позаймитесь вот с гостями-то, -- указал им Пармен Семенович и опять
побежал в переднюю.
Девушки смело подали руки Лобачевскому и сели с ним обе. Розанова здесь
никто не знал, и он сидел молча, наблюдая новое общество. В двери ему было
видно, как по зале, сплетясь руками, взад и вперед ходили длинною вереницею
розовые, белые, палевые и голубые барышни, то прекоренастые и приземистые,
то высокие и роскошные, а около них ходили два кавалера, один в панталонах
навыпуск, другой по-законному, в сапоги. Девицы чаще заворачивали свои
головки к господину в панталонах навыпуск и не без приятности с ним
разговаривали.
В гостиной на диване и вдоль по стенам на стульях сидели дамы, лет по
преимуществу почтенных; некоторые в повязочках, другие в наколках. Разговора
общего не было. Розанову, наконец, наскучило сидеть молча, и он подошел к
хозяйке.
-- Славный домик у вас, -- начал он, поместясь у дивана.
-- М-м! Да, невелик только, -- застенчиво отвечала хозяйка, кашлянув и
заслоняя рот рукою.
-- Будто для вас здесь тесно?
-- Семейство большое и сродники тоже есть: сестра Пармена Семеновича у
нас живет. А вы не здешние?
-- Нет, я недавно приехал.
-- По какой части?
-- Я лекарь.
-- А, лекарь! А я думала так, что по нашей части, по торговой.
-- Нет, я лекарь.
-- У меня вот все гулька по спине катается, так и катается. Вот такая в
орешек будет гуличка.
-- Это ничего.
-- О? А я все боюсь; говорят, как бы она на сердце не пала. Так-то
сказывают, у одного полковника было: тоже гуличка, да кататься, да кататься,