колько раз думал доктор, -- всегда на меня неприятно
действуют этот вопрос и эта улыбка``.
Так шло время месяца с полтора. Розанов все входил в больший фавор и
доверие и в Лефортове и на Чистых Прудах, но круг его знакомства не
разнообразился.
В один погожий день медики после обеда занимались чтением, когда в
дверь просунулась русая голова с волосами, подстриженными на лбу, и
спросила:
-- Можно войти?
-- Можно, можно, Пармен Семенович, -- отозвался Лобачевский.
В комнату Розанова вступил человек, остриженный по-купечески, в
длиннополом коричневом сюртуке, с цепочкой гранатного бисера по жилету и в
узких шароварах, заправленных в козловые сапоги. Лицо гостя напоминало лица
охотников в княжеской охоте киевского Ярославова собора.
-- Рекомендую вам, Розанов: Пармен Семенович Канунников,
главноуправляющий делами нашего подрядчика, древнего обычая поборник, --
проговорил Лобачевский.
-- Просим быть знакомыми, -- произнес Канунников, протягивая свою руку
плашмя к Розанову.
Они познакомились.
-- Ты говори о древнем-то, -- начал Канунников, усаживаясь против
Лобачевского и пригладив подстриженные надо лбом волосы, -- а какое теперича
скудоумие, я тебе скажу, я слышал.
-- Ну?
-- Слышал, сударь ты мой, я такие речи, что уж ни старого, ни нового,
никакого закона не надо.
-- Да.
-- Скудоумие, -- говорю.
-- Где ж это ты слышал, Пармен Семенович?
-- Да так, у нашего частного маиора именинишки были, так там его сынок
рассуждал. ``Никакой, говорит, веры не надо. Еще, говорит, лютареву ересь
одну кое время можно потерпеть, а то, говорит, не надыть никакой``. Так вот
ты и говори: не то нашу, а и вашу-то, новую, и тое под сокрытие хотят, --
добавил, смеясь, Канунников. -- Под лютареву ересь теперича всех произведут.
-- Что ты их, молокососов, слушаешь? -- шутя произнес Лобачевский.
-- О! исправди не слушать их? -- лукаво улыбаясь, спросил Канунников.
-- Ну, будь по-твоему: будь они неладны, не стану их слушать. Спасибо,
научил. Так я, брат, и хлеба-соли им теперь не дам, а тебя с товарищем
попотчую. Послезавтра моя баба именины справляет; приезжайте вечером пирога
поесть.
-- Если можно будет.
-- Вечером-то?
-- А, вечером; я не расслышал. Вечером буду.
-- А вы, новый барин? -- отнесся Канунников к Розанову.
-- Покорно вас благодарю, и я буду.
-- Ну вот. Вы, милостивый государь, с нами познакомьтесь. Мы хоша и
мужики пишемся, ну мы людей понимаем, какой сорт к чему относится. Мы тебя
не обидим... только нас не обидь, -- опять усмехнувшись, докончил
Канунников.
-- Приезжай, -- продолжал он. -- У нас тоже барышни наши будут;
позабавитесь, на фортепьяне сыграют. Имеем эти забавки-то. Хоть и не достоит
было, да что ты с ними, с бабами-то, поделаешь! В мире живя, греха мирского
огребатися по всяк час не можно.
-- Только вот, Розанов, если вас Пармен Семенович позовет лечить у себя
кого-нибудь, так уж, предупреждаю вас, не ездите, -- сказал Лобачевский.
-- Экой язвительный барин! Ты его не слушай, -- отшучивался Канунников.
-- Как же! Капустой больных кормит, у женщины молока нет, а он кормить
ребенка велит, да и лечи, говорит.
-- Ишь, ишь! Каково врет речисто, -- опять улыбаясь и кивая на
Лобачевского, произнес Пармен Семенович.
-- А что ж
действуют этот вопрос и эта улыбка``.
Так шло время месяца с полтора. Розанов все входил в больший фавор и
доверие и в Лефортове и на Чистых Прудах, но круг его знакомства не
разнообразился.
В один погожий день медики после обеда занимались чтением, когда в
дверь просунулась русая голова с волосами, подстриженными на лбу, и
спросила:
-- Можно войти?
-- Можно, можно, Пармен Семенович, -- отозвался Лобачевский.
В комнату Розанова вступил человек, остриженный по-купечески, в
длиннополом коричневом сюртуке, с цепочкой гранатного бисера по жилету и в
узких шароварах, заправленных в козловые сапоги. Лицо гостя напоминало лица
охотников в княжеской охоте киевского Ярославова собора.
-- Рекомендую вам, Розанов: Пармен Семенович Канунников,
главноуправляющий делами нашего подрядчика, древнего обычая поборник, --
проговорил Лобачевский.
-- Просим быть знакомыми, -- произнес Канунников, протягивая свою руку
плашмя к Розанову.
Они познакомились.
-- Ты говори о древнем-то, -- начал Канунников, усаживаясь против
Лобачевского и пригладив подстриженные надо лбом волосы, -- а какое теперича
скудоумие, я тебе скажу, я слышал.
-- Ну?
-- Слышал, сударь ты мой, я такие речи, что уж ни старого, ни нового,
никакого закона не надо.
-- Да.
-- Скудоумие, -- говорю.
-- Где ж это ты слышал, Пармен Семенович?
-- Да так, у нашего частного маиора именинишки были, так там его сынок
рассуждал. ``Никакой, говорит, веры не надо. Еще, говорит, лютареву ересь
одну кое время можно потерпеть, а то, говорит, не надыть никакой``. Так вот
ты и говори: не то нашу, а и вашу-то, новую, и тое под сокрытие хотят, --
добавил, смеясь, Канунников. -- Под лютареву ересь теперича всех произведут.
-- Что ты их, молокососов, слушаешь? -- шутя произнес Лобачевский.
-- О! исправди не слушать их? -- лукаво улыбаясь, спросил Канунников.
-- Ну, будь по-твоему: будь они неладны, не стану их слушать. Спасибо,
научил. Так я, брат, и хлеба-соли им теперь не дам, а тебя с товарищем
попотчую. Послезавтра моя баба именины справляет; приезжайте вечером пирога
поесть.
-- Если можно будет.
-- Вечером-то?
-- А, вечером; я не расслышал. Вечером буду.
-- А вы, новый барин? -- отнесся Канунников к Розанову.
-- Покорно вас благодарю, и я буду.
-- Ну вот. Вы, милостивый государь, с нами познакомьтесь. Мы хоша и
мужики пишемся, ну мы людей понимаем, какой сорт к чему относится. Мы тебя
не обидим... только нас не обидь, -- опять усмехнувшись, докончил
Канунников.
-- Приезжай, -- продолжал он. -- У нас тоже барышни наши будут;
позабавитесь, на фортепьяне сыграют. Имеем эти забавки-то. Хоть и не достоит
было, да что ты с ними, с бабами-то, поделаешь! В мире живя, греха мирского
огребатися по всяк час не можно.
-- Только вот, Розанов, если вас Пармен Семенович позовет лечить у себя
кого-нибудь, так уж, предупреждаю вас, не ездите, -- сказал Лобачевский.
-- Экой язвительный барин! Ты его не слушай, -- отшучивался Канунников.
-- Как же! Капустой больных кормит, у женщины молока нет, а он кормить
ребенка велит, да и лечи, говорит.
-- Ишь, ишь! Каково врет речисто, -- опять улыбаясь и кивая на
Лобачевского, произнес Пармен Семенович.
-- А что ж