аз заставал у нее
Сахарова. Маркиза ему искала места. Розанову она тоже взялась протежировать
и отдала ему самому письмо для отправления в Петербург к одному важному
лицу. Розанов отправил это письмо, а через две недели к нему заехал
Рациборский и привез известие, что Розанов определен ординатором при одной
гражданской больнице; сообщая Розанову это известие, Рациборский ни одним
словом не дал почувствовать Розанову, кому он обязан за это определение.
Розанов благодарил и Рациборского и маркизу, которая была серьезно
уверена, что это она его устроила. Розанов ей пока очень нравился
умеренностью своих воззрений, что маркиза принимала за чистый жирондизм. Так
наш Розанов и сделался временным московским гражданином. При больнице были
холостые помещения для четырех ординаторов, и одно из них теперь доставалось
Розанову. Дмитрий Петрович был очень обрадован, со слезами благодарил за
радушие Нечаев, надарил на последние деньги платьев и рубашечек их детям,
простился с Лефортовом и, переехав в больницу, занялся службой.
"Глава восьмая. ЛЮДИ ДРЕВНЕГО ПИСЬМА"
Доктору Розанову очень нравилось его новое место. Он уютно устроился в
двух комнатах казенного флигеля и решился немедленно же приняться за
диссертацию. Отличное пошло житье, и полное, и довольно стройное. Утром,
только что Розанов проснется, а иногда еще прежде, чем он проснется, к нему
является его новый товарищ, молодой ординатор Лобачевский, необыкновенно
трудящийся, симпатичный, светлый человек и хороший медик. Всегда они пили
утренний чай вместе, поспоривая кое о чем, кое о чем советуясь, кое над чем
подтрунивая. Лобачевский был лет на пять моложе Розанова, но в нем
обнаруживалось больше зрелости и спокойного отношения к жизни, чем в
Розанове. Лобачевский только третий год окончил курс, но уже напал на торную
дорогу. Он неусыпно занимался женскими и детскими болезнями и успел
составить себе репутацию хорошего специалиста. В это же время он отделывал
свою докторскую диссертацию и мечтал о заведении собственной частной
лечебницы. Лобачевский был не охотник до знакомств и сидел почти безвыходно
дома или в последнее время у Розанова, с которым они жили дверь обо дверь и
с первой же встречи как-то стали очень коротки.
После утра, проведенного вместе, врачи отправлялись на ранние визитации
по своим палатам. Это брало около трех часов времени, особенно у Розанова,
получившего себе сыпную палату, где требовались беспрестанные ванны да
промыванья и обтиранья. В два часа Розанов с Лобачевским съедали вместе
обед, за который каждый из них платил эконому по семи рублей в месяц. Затем
Лобачевский начинал читать тот или другой иностранный клинический или
медицинский журнал, а Розанов слушал, лежа на диване. В пять часов снова
нужно было идти на вечерние визитации, которые хотя были короче утренних, но
все-таки брали около получаса времени. А уж попозже Розанова подмывало или в
Лефортово, или на Чистые Пруды, и он исчезал до полуночи или даже и за
полночь; Лобачевский же читал у себя тоже до полуночи или и за полночь.
Лобачевский никогда не осведомлялся, где бывает Розанов, и, встречая
его выходящим из квартиры в пальто и с палочкой в руке, только говорил,
улыбаясь:
-- Во поход пошли гусары.
-- Во поход, -- улыбаясь, отвечал Розанов и уходил.
``А странно, -- нес
Сахарова. Маркиза ему искала места. Розанову она тоже взялась протежировать
и отдала ему самому письмо для отправления в Петербург к одному важному
лицу. Розанов отправил это письмо, а через две недели к нему заехал
Рациборский и привез известие, что Розанов определен ординатором при одной
гражданской больнице; сообщая Розанову это известие, Рациборский ни одним
словом не дал почувствовать Розанову, кому он обязан за это определение.
Розанов благодарил и Рациборского и маркизу, которая была серьезно
уверена, что это она его устроила. Розанов ей пока очень нравился
умеренностью своих воззрений, что маркиза принимала за чистый жирондизм. Так
наш Розанов и сделался временным московским гражданином. При больнице были
холостые помещения для четырех ординаторов, и одно из них теперь доставалось
Розанову. Дмитрий Петрович был очень обрадован, со слезами благодарил за
радушие Нечаев, надарил на последние деньги платьев и рубашечек их детям,
простился с Лефортовом и, переехав в больницу, занялся службой.
"Глава восьмая. ЛЮДИ ДРЕВНЕГО ПИСЬМА"
Доктору Розанову очень нравилось его новое место. Он уютно устроился в
двух комнатах казенного флигеля и решился немедленно же приняться за
диссертацию. Отличное пошло житье, и полное, и довольно стройное. Утром,
только что Розанов проснется, а иногда еще прежде, чем он проснется, к нему
является его новый товарищ, молодой ординатор Лобачевский, необыкновенно
трудящийся, симпатичный, светлый человек и хороший медик. Всегда они пили
утренний чай вместе, поспоривая кое о чем, кое о чем советуясь, кое над чем
подтрунивая. Лобачевский был лет на пять моложе Розанова, но в нем
обнаруживалось больше зрелости и спокойного отношения к жизни, чем в
Розанове. Лобачевский только третий год окончил курс, но уже напал на торную
дорогу. Он неусыпно занимался женскими и детскими болезнями и успел
составить себе репутацию хорошего специалиста. В это же время он отделывал
свою докторскую диссертацию и мечтал о заведении собственной частной
лечебницы. Лобачевский был не охотник до знакомств и сидел почти безвыходно
дома или в последнее время у Розанова, с которым они жили дверь обо дверь и
с первой же встречи как-то стали очень коротки.
После утра, проведенного вместе, врачи отправлялись на ранние визитации
по своим палатам. Это брало около трех часов времени, особенно у Розанова,
получившего себе сыпную палату, где требовались беспрестанные ванны да
промыванья и обтиранья. В два часа Розанов с Лобачевским съедали вместе
обед, за который каждый из них платил эконому по семи рублей в месяц. Затем
Лобачевский начинал читать тот или другой иностранный клинический или
медицинский журнал, а Розанов слушал, лежа на диване. В пять часов снова
нужно было идти на вечерние визитации, которые хотя были короче утренних, но
все-таки брали около получаса времени. А уж попозже Розанова подмывало или в
Лефортово, или на Чистые Пруды, и он исчезал до полуночи или даже и за
полночь; Лобачевский же читал у себя тоже до полуночи или и за полночь.
Лобачевский никогда не осведомлялся, где бывает Розанов, и, встречая
его выходящим из квартиры в пальто и с палочкой в руке, только говорил,
улыбаясь:
-- Во поход пошли гусары.
-- Во поход, -- улыбаясь, отвечал Розанов и уходил.
``А странно, -- нес