верял, что непременно развяжется, только бы
деньжонок.
-- Вон просил этого буланого, -- говорил он, указывая на Белоярцева, --
так что ж, разве он скажет за кого слово: ад холодный.
Персиянцев вздыхал около Райнера и, смотря на него скучающими, детскими
глазками, говорил:
-- Ах, Боже мой, Боже мой! хоть бы какое-нибудь дело.
Райнер молча слушал спор маркизы с Бычковым и дослушал его как раз до
тех пор, пока маркиза стала спрашивать:
-- Так, по-вашему, и Робеспьер в самом деле был хороший человек?
-- Робеспьер дурак.
-- Насилу-то!
-- Он даже, подлец, не умел резать в то время, когда надо было все
вырезать до конца.
-- Марат, значит, лучше?
-- Еще бы! Не будь этой мерзавки, он бы спас человечество.
-- Это кого же, кого назвали мерзавкой?
-- Корде. Не угодно ли вам и меня выгнать вон!
-- Нет, зачем же; вы еще зарежете, -- пошутила маркиза.
-- Да я и так зарежу.
-- И нас всех зарежете?
-- Еще бы! Всех.
Картина действительно выходила живенькая и характерная: Бычков сидит,
точно лупоглазый ночной филин, а около него стрекочут и каркают денные
вороны.
-- Гаа! гаа! гаа! -- каркают все встревоженные феи, а он сидит, да
словно и в самом деле думает: ``дайте-ка вот еще понадвинет потемнее, так я
вас перещелкаю``.
-- Общество краснеет! краснеет общество! -- восклицала маркиза, отбирая
от всех показание, кто красный, кто белый.
Искренно ответили только Арапов и Бычков, назвавшие себя прямо
красными. Остальные, даже не исключая Райнера, играли словами и выходили
какими-то пестрыми. Неприкосновенную белизну сохранили одни феи, да еще
Брюхачев с Белоярцевым не солгали. Первый ничего не ответил и целовал женину
руку, а Белоярцев сказал, что он в жизни понимает только одно прекрасное и
никогда не будет принадлежать ни к какой партии.
Впрочем, Белоярцев тем и отличался, что никогда не вмешивался ни в
какой разговор, ни в какой серьезный спор, вечно отходя от них своим
художественным направлением. Он с мужчинами или сквернословил, или пел, и
только иногда развязывал язык с женщинами, да и то там, где над его словами
не предвиделось серьезного контроля.
-- Да, я и забыла, что вы поэт и художник, -- отозвалась маркиза.
Час был поздний, и стали прощаться. Кажется, уж не из чего бы начаться
новым спорам, но маркиза в два слова дошла с Бычковым до того, что вместо
прощанья Бычков кричал:
-- Да уж не жирондисты с Чистых Прудов что-нибудь сделают.
-- И не монтаньяры со Вшивой Горки, -- отвечала в экстазе маркиза.
-- Да уж не жирондисты.
-- Да уж и не монтаньяры.
-- И не жирондисты.
-- И не монтаньяры.
Розанов и Райнер оставались еще несколько минут, послушали, как маркиза
поносила монтаньяров со Вшивой Горки и говорила о печальной необходимости
принимать этих неотесов, свидетельствуясь в этом без всякой нужды примером
madame Ролан, которая пускала в свой салон некоторых якобинцев.
Черт знает, что делалось с Райнером и Розановым от этих столкновений с
особенным выделением московского люда. Розанов только чувствовал, что и
здесь опять как-то все гадко и неумно будто. Но иногда, так же как Райнер
размышлял о народе, он размышлял об этих людях: это они кажутся такими, а
черт их знает, что они думают и что могут сделать.
Он еще завернул раза три к маркизе и всякий р
деньжонок.
-- Вон просил этого буланого, -- говорил он, указывая на Белоярцева, --
так что ж, разве он скажет за кого слово: ад холодный.
Персиянцев вздыхал около Райнера и, смотря на него скучающими, детскими
глазками, говорил:
-- Ах, Боже мой, Боже мой! хоть бы какое-нибудь дело.
Райнер молча слушал спор маркизы с Бычковым и дослушал его как раз до
тех пор, пока маркиза стала спрашивать:
-- Так, по-вашему, и Робеспьер в самом деле был хороший человек?
-- Робеспьер дурак.
-- Насилу-то!
-- Он даже, подлец, не умел резать в то время, когда надо было все
вырезать до конца.
-- Марат, значит, лучше?
-- Еще бы! Не будь этой мерзавки, он бы спас человечество.
-- Это кого же, кого назвали мерзавкой?
-- Корде. Не угодно ли вам и меня выгнать вон!
-- Нет, зачем же; вы еще зарежете, -- пошутила маркиза.
-- Да я и так зарежу.
-- И нас всех зарежете?
-- Еще бы! Всех.
Картина действительно выходила живенькая и характерная: Бычков сидит,
точно лупоглазый ночной филин, а около него стрекочут и каркают денные
вороны.
-- Гаа! гаа! гаа! -- каркают все встревоженные феи, а он сидит, да
словно и в самом деле думает: ``дайте-ка вот еще понадвинет потемнее, так я
вас перещелкаю``.
-- Общество краснеет! краснеет общество! -- восклицала маркиза, отбирая
от всех показание, кто красный, кто белый.
Искренно ответили только Арапов и Бычков, назвавшие себя прямо
красными. Остальные, даже не исключая Райнера, играли словами и выходили
какими-то пестрыми. Неприкосновенную белизну сохранили одни феи, да еще
Брюхачев с Белоярцевым не солгали. Первый ничего не ответил и целовал женину
руку, а Белоярцев сказал, что он в жизни понимает только одно прекрасное и
никогда не будет принадлежать ни к какой партии.
Впрочем, Белоярцев тем и отличался, что никогда не вмешивался ни в
какой разговор, ни в какой серьезный спор, вечно отходя от них своим
художественным направлением. Он с мужчинами или сквернословил, или пел, и
только иногда развязывал язык с женщинами, да и то там, где над его словами
не предвиделось серьезного контроля.
-- Да, я и забыла, что вы поэт и художник, -- отозвалась маркиза.
Час был поздний, и стали прощаться. Кажется, уж не из чего бы начаться
новым спорам, но маркиза в два слова дошла с Бычковым до того, что вместо
прощанья Бычков кричал:
-- Да уж не жирондисты с Чистых Прудов что-нибудь сделают.
-- И не монтаньяры со Вшивой Горки, -- отвечала в экстазе маркиза.
-- Да уж не жирондисты.
-- Да уж и не монтаньяры.
-- И не жирондисты.
-- И не монтаньяры.
Розанов и Райнер оставались еще несколько минут, послушали, как маркиза
поносила монтаньяров со Вшивой Горки и говорила о печальной необходимости
принимать этих неотесов, свидетельствуясь в этом без всякой нужды примером
madame Ролан, которая пускала в свой салон некоторых якобинцев.
Черт знает, что делалось с Райнером и Розановым от этих столкновений с
особенным выделением московского люда. Розанов только чувствовал, что и
здесь опять как-то все гадко и неумно будто. Но иногда, так же как Райнер
размышлял о народе, он размышлял об этих людях: это они кажутся такими, а
черт их знает, что они думают и что могут сделать.
Он еще завернул раза три к маркизе и всякий р