еда Романовна.
-- Ну, ну, что Грановский?
-- Ma chere! -- щелкнула опять Рогнеда Романовна, тронувшись за плечо
маркизы.
-- Постой, Нэда, -- отвечала маркиза и пристала: -- ну что, что наш
Грановский? Не честный человек был, что ли? Не светлые и высокие имел
понятия?..
-- Какие же понятия? Известное дело, что он верил в бессмертие души.
-- Ну так что ж?
-- И только.
-- И только?
-- И этого довольно. Одной только пошлости довольно.
-- Да, уж вашей к этому прибавить нельзя, -- прошептала, совсем
вскипев, маркиза и, встав a la Ristori (На манер Ристори (фр.)), с
протянутою к дверям рукою, произнесла: -- Господин Пархоменко! Прошу вас
выйти отсюда и более сюда никогда не входить.
Выговорив это, маркиза схватила с окна белый платок и побежала на
балкон.
Видно было, что она душит рыдания.
За нею вышли три феи, Мареичка, Брюхачев, который мимоходом наступил на
ногу одиноко сидевшему Завулонову, и попугай, который имел страсть
исподтишка долбить людей в ноги и теперь мимоходом прорвал сапог и пустил
слегка кровь Сахарову.
-- Сапогом его, черта, -- сказал Бычков. Но Сахаров не ударил попугая
сапогом, а только всем показывал дырку.
Как праотец, изгнанный из рая, вышел из ворот маркизиного дома
Пархоменко на улицу и, увидев на балконе маркизино общество, самым твердым
голосом сторговал за пятиалтынный извозчика в гостиницу Шевалдышева.
Когда успокоившаяся маркиза возвратилась и села на свой пружинный трон,
Бычков ткнул человек трех в ребра и подступил к ней с словами:
-- Однако хороша и ваша терпимость мнений! За что вы человека выгнали
вон?
-- Я не могу слушать мерзостей, -- отвечала маркиза, снова уже кипятясь
и кусая кончик носового платка.
-- Значит, то же самое.
-- Я не за мнение, а за честную память вступилась.
-- За память мертвого обижать живого?
-- Память таких людей священна.
-- С памятью известных людей связано почтение к известной идее, --
произнес тихо, но твердо Персиянцев.
Розанов оглянулся: ему почудилось, будто он Помаду слышит.
-- Ерундища какая-то, -- произнес Бычков. -- Мертвые берегут идеи для
живых, вместо привета -- вон, и толковать еще о какой-то своей терпимости.
-- А у вас, что ли, у вас, что ли, терпимость? -- забарабанила маркиза.
-- Гггааа! у вас нож, а не слово, вот ваша терпимость.
И пошло. Только порою можно было слышать:
-- Так всех, что ли, порежете?
-- Всех, -- решал Бычков.
-- А с кем сами останетесь.
-- Кто уцелеет, тот останется, -- вмешивался Арапов.
-- Ггаа! -- гоготала, всплескивая руками, маркиза.
-- Ггаа! -- гоготали и каркали за нею углекислые феи. Брюхачев стоял за
женою и по временам целовал ее ручки, а Белоярцев, стоя рядом с Брюхачевым,
не целовал рук его жены, но далеко запускал свои черные глаза под ажурную
косынку, закрывавшую трепещущие, еще почти девственные груди Марьи Маревны,
Киперской королевы.
Сахаров все старался залепить вырванный попугаем клочок сапога, в то
время как Завулонов, ударяя себя в грудь, говорил ему:
-- Сделайте милость, Сергей Сергеевич, выхлопочите мне хоть рублей бы
так с восемь или десять: очень нужно, ей-Богу, очень нужно. Настасья больна,
и гроша нет.
-- Да что вы с ней не развяжетесь? -- шутливо и язвительно замечал
Сахаров. Завулонов кряхтел и у
-- Ну, ну, что Грановский?
-- Ma chere! -- щелкнула опять Рогнеда Романовна, тронувшись за плечо
маркизы.
-- Постой, Нэда, -- отвечала маркиза и пристала: -- ну что, что наш
Грановский? Не честный человек был, что ли? Не светлые и высокие имел
понятия?..
-- Какие же понятия? Известное дело, что он верил в бессмертие души.
-- Ну так что ж?
-- И только.
-- И только?
-- И этого довольно. Одной только пошлости довольно.
-- Да, уж вашей к этому прибавить нельзя, -- прошептала, совсем
вскипев, маркиза и, встав a la Ristori (На манер Ристори (фр.)), с
протянутою к дверям рукою, произнесла: -- Господин Пархоменко! Прошу вас
выйти отсюда и более сюда никогда не входить.
Выговорив это, маркиза схватила с окна белый платок и побежала на
балкон.
Видно было, что она душит рыдания.
За нею вышли три феи, Мареичка, Брюхачев, который мимоходом наступил на
ногу одиноко сидевшему Завулонову, и попугай, который имел страсть
исподтишка долбить людей в ноги и теперь мимоходом прорвал сапог и пустил
слегка кровь Сахарову.
-- Сапогом его, черта, -- сказал Бычков. Но Сахаров не ударил попугая
сапогом, а только всем показывал дырку.
Как праотец, изгнанный из рая, вышел из ворот маркизиного дома
Пархоменко на улицу и, увидев на балконе маркизино общество, самым твердым
голосом сторговал за пятиалтынный извозчика в гостиницу Шевалдышева.
Когда успокоившаяся маркиза возвратилась и села на свой пружинный трон,
Бычков ткнул человек трех в ребра и подступил к ней с словами:
-- Однако хороша и ваша терпимость мнений! За что вы человека выгнали
вон?
-- Я не могу слушать мерзостей, -- отвечала маркиза, снова уже кипятясь
и кусая кончик носового платка.
-- Значит, то же самое.
-- Я не за мнение, а за честную память вступилась.
-- За память мертвого обижать живого?
-- Память таких людей священна.
-- С памятью известных людей связано почтение к известной идее, --
произнес тихо, но твердо Персиянцев.
Розанов оглянулся: ему почудилось, будто он Помаду слышит.
-- Ерундища какая-то, -- произнес Бычков. -- Мертвые берегут идеи для
живых, вместо привета -- вон, и толковать еще о какой-то своей терпимости.
-- А у вас, что ли, у вас, что ли, терпимость? -- забарабанила маркиза.
-- Гггааа! у вас нож, а не слово, вот ваша терпимость.
И пошло. Только порою можно было слышать:
-- Так всех, что ли, порежете?
-- Всех, -- решал Бычков.
-- А с кем сами останетесь.
-- Кто уцелеет, тот останется, -- вмешивался Арапов.
-- Ггаа! -- гоготала, всплескивая руками, маркиза.
-- Ггаа! -- гоготали и каркали за нею углекислые феи. Брюхачев стоял за
женою и по временам целовал ее ручки, а Белоярцев, стоя рядом с Брюхачевым,
не целовал рук его жены, но далеко запускал свои черные глаза под ажурную
косынку, закрывавшую трепещущие, еще почти девственные груди Марьи Маревны,
Киперской королевы.
Сахаров все старался залепить вырванный попугаем клочок сапога, в то
время как Завулонов, ударяя себя в грудь, говорил ему:
-- Сделайте милость, Сергей Сергеевич, выхлопочите мне хоть рублей бы
так с восемь или десять: очень нужно, ей-Богу, очень нужно. Настасья больна,
и гроша нет.
-- Да что вы с ней не развяжетесь? -- шутливо и язвительно замечал
Сахаров. Завулонов кряхтел и у