зврат?
-- Гм!.. что вы еще называете развратом, надо знать...
-- А я называю развратом вот этакую пошлую болтовню при молодой
женщине, которая только что вышла замуж и, следовательно, уважает брак.
Пархоменко заковыривал все глубже глаз и, видя, что к нему подходят
Бычков и Арапов, воодушевлялся.
-- Да мало ли что в Москве могут уважать! -- произнес он, засмеявшись и
хракнув носом.
Маркиза закусила поводья, зайчик нырнул ей в самый затылок, и мозги у
нее запрыгали:
-- Гггааа! Что вы этим хотите сказать? То, что Москва сберегла свою
физиономию; то, что по ней можно читать историю народа; то, что она строена
не по плану присяжного архитектора и взведена не на человеческих костях; то,
что в ней живы памятники великого прошлого; то, что...
Маркиза понеслась зря. Все ее слушали, кто удерживая смех, кто с
изумлением, и только одна Рогнеда Романовна, по долгу дружбы, с восторгом,
да Малек-Адель -- с спокойною важностью, точно барышня вырезала его из
картинки и приставила дыбки постоять у стенки. А Белоярцев, смиренно
пригнувшись к уху Арапова, слегка отпрукивал маркизу, произнося с
расстановкой: ``тпру, тпру, тпрусь, милочка, тпрусь``.
Заяц швырял и ногами, и ушами: неоценимые заслуги Москвы и
богопротивные мерзости Петербурга так и летели, закидывая с головы до ног
ледащинького Пархоменку, который все силился насмешливо и ядовито улыбаться,
но вместо того только мялся и не знал, как подостойнее выйти из своего
положения.
Он ухватился за казармы и сказал:
-- Наши казармы по крайней мере менее вредны.
-- Да, в них воздух чище, -- насмешливо возразила, вглядываясь по
сторонам, маркиза.
-- Именно воздух чище; в них меньше все прокурено ладаном, как в ваших
палатках. И еще в Москве нет разума: он потерян. Здесь идет жизнь не по
разуму, а по предрассудкам. Свободомыслящих людей нет в Москве, -- говорил
ободренный Пархоменко.
-- Как нет?
-- Нет.
-- Это вы серьезно говорите?
-- Серьезно.
-- Господин Арапов! я решительно не могу вас благодарить за доставление
мне знакомства с господином Пархоменко.
Маркиза дернулась и отворотилась лицом к окну. Арапов сделал поклон,
который можно было истолковать различно, а Белоярцев опять прошептал у него
под ухом: ``тпрюсь, милая, тпрю``.
Ново было впечатление, произведенное этою сценою на Розанова и Райнера,
но все другие оставались совершенно покойны, будто этому всему непременно
так и надо быть. Никто даже не удивился, что маркиза после сделанного ею
реприманда Пархоменке не усидела долго, оборотясь к окну, и вдруг,
дернувшись снова, обратилась к нему с словами:
-- А у вас что? Что там у вас? Гггааа! ни одного человека путного не
было, нет и не будет. Не будет, не будет! -- кричала она, доходя до
истерики. -- Не будет потому, что ваш воздух и болота не годятся для русской
груди... И вы... (маркиза задохнулась) вы смеете говорить о наших людях, и
мы вас слушаем, а у вас нет терпимости к чужим мнениям; у вас Марат -- бог;
золото, чины, золото, золото да разврат -- вот ваши боги.
-- Все же это положительное, -- возразил Пархоменко.
-- Да что ж это положительное-то?
-- Все. А ваши ученые, что они сделали? Что ваш Грановский?
-- Гггааа!
Маркиза закатилась.
-- Ma chere (Моя дорогая (фр.)), -- шепнула сзади Рогн
-- Гм!.. что вы еще называете развратом, надо знать...
-- А я называю развратом вот этакую пошлую болтовню при молодой
женщине, которая только что вышла замуж и, следовательно, уважает брак.
Пархоменко заковыривал все глубже глаз и, видя, что к нему подходят
Бычков и Арапов, воодушевлялся.
-- Да мало ли что в Москве могут уважать! -- произнес он, засмеявшись и
хракнув носом.
Маркиза закусила поводья, зайчик нырнул ей в самый затылок, и мозги у
нее запрыгали:
-- Гггааа! Что вы этим хотите сказать? То, что Москва сберегла свою
физиономию; то, что по ней можно читать историю народа; то, что она строена
не по плану присяжного архитектора и взведена не на человеческих костях; то,
что в ней живы памятники великого прошлого; то, что...
Маркиза понеслась зря. Все ее слушали, кто удерживая смех, кто с
изумлением, и только одна Рогнеда Романовна, по долгу дружбы, с восторгом,
да Малек-Адель -- с спокойною важностью, точно барышня вырезала его из
картинки и приставила дыбки постоять у стенки. А Белоярцев, смиренно
пригнувшись к уху Арапова, слегка отпрукивал маркизу, произнося с
расстановкой: ``тпру, тпру, тпрусь, милочка, тпрусь``.
Заяц швырял и ногами, и ушами: неоценимые заслуги Москвы и
богопротивные мерзости Петербурга так и летели, закидывая с головы до ног
ледащинького Пархоменку, который все силился насмешливо и ядовито улыбаться,
но вместо того только мялся и не знал, как подостойнее выйти из своего
положения.
Он ухватился за казармы и сказал:
-- Наши казармы по крайней мере менее вредны.
-- Да, в них воздух чище, -- насмешливо возразила, вглядываясь по
сторонам, маркиза.
-- Именно воздух чище; в них меньше все прокурено ладаном, как в ваших
палатках. И еще в Москве нет разума: он потерян. Здесь идет жизнь не по
разуму, а по предрассудкам. Свободомыслящих людей нет в Москве, -- говорил
ободренный Пархоменко.
-- Как нет?
-- Нет.
-- Это вы серьезно говорите?
-- Серьезно.
-- Господин Арапов! я решительно не могу вас благодарить за доставление
мне знакомства с господином Пархоменко.
Маркиза дернулась и отворотилась лицом к окну. Арапов сделал поклон,
который можно было истолковать различно, а Белоярцев опять прошептал у него
под ухом: ``тпрюсь, милая, тпрю``.
Ново было впечатление, произведенное этою сценою на Розанова и Райнера,
но все другие оставались совершенно покойны, будто этому всему непременно
так и надо быть. Никто даже не удивился, что маркиза после сделанного ею
реприманда Пархоменке не усидела долго, оборотясь к окну, и вдруг,
дернувшись снова, обратилась к нему с словами:
-- А у вас что? Что там у вас? Гггааа! ни одного человека путного не
было, нет и не будет. Не будет, не будет! -- кричала она, доходя до
истерики. -- Не будет потому, что ваш воздух и болота не годятся для русской
груди... И вы... (маркиза задохнулась) вы смеете говорить о наших людях, и
мы вас слушаем, а у вас нет терпимости к чужим мнениям; у вас Марат -- бог;
золото, чины, золото, золото да разврат -- вот ваши боги.
-- Все же это положительное, -- возразил Пархоменко.
-- Да что ж это положительное-то?
-- Все. А ваши ученые, что они сделали? Что ваш Грановский?
-- Гггааа!
Маркиза закатилась.
-- Ma chere (Моя дорогая (фр.)), -- шепнула сзади Рогн