ом не мог нравиться ни одной женщине,
достигшей известного возраста, но его непременно должны были обожать
институтки. Он был похож на всех Малек-Аделей, которых ``кафушки`` начинают
рисовать карандашами, а выпускные иллюминуют красками и видят во сне
крадущимися из-за штор полутемного дортуара.
Смугленький, чистенький, с черными лоснящимися и слегка вьющимися
волосами, черными продолговатыми глазками, тоненькими черными же усиками,
слегка выпушающеюся бородкою и маленьким ротиком с остренькими пунцовыми
губками, в виде выпуклой пуговочки. Совсем, так-таки совсем был институтский
Малек-Адель: вот сейчас поцелует, завернется красным плащом и, улегшись в
мусульманскую гробницу, скажет: ``плачь обо мне, прекрасная христианка, и
умри на моем гробе``.
Райнер подошел к этой группе, поздоровался со всеми и потом
отрекомендовал Малек-Аделю Розанова. Малек-Адель был старший сын маркизы,
над которым madame Ленорман и Иван Яковлевич сделали два разноречивые
предсказания.
Малек-Адель поздоровался с Розановым вежливо, но холодно, с тем особым
оттенком, который умеют придавать своим приветствиям министры и вообще люди,
живущие открытым домом и равнодушно смотрящие на всякого нового посетителя.
-- Maman у себя в гостиной, -- сказал он Райнеру, и молодой маркиз
пристал опять к разгуливающей тройке.
Во время этого короткого церемониала Розанов слышал, как из гостиной
несся шумный говор, из которого выдавался восторженный женский голос.
Розанов только мог разобрать, что этот голос произносил: ``Звонок дзинь,
влетает один: il est mort (Он мертв (фр.)); опять дзынь, -- другой: il est
mort, и еще, и еще. Полноте, говорю, господа, вы мне звонок оборвете``.
В довольно хорошенькой гостиной была куча народа, располагавшегося и
группами и взразбивку. Здесь было человек более двадцати пяти обоего пола.
Самая живая группа, из семи особ, располагалась у одного угольного окна, на
котором сидел белый попугай, а возле него, на довольно высоком кресле, сама
маркиза в черном чепце, черном кашемировом платье без кринолина и в яркой
полосатой турецкой шали.
Около нее помещались рыжий Бычков, Пархоменко, Ариадна Романовна -- фея
собой довольно полная и приятная, но все-таки с вороньим выражением в глазах
и в очертании губ и носа, Серафима Романовна -- фея мечтательная, Раиса
Романовна и Зоя Романовна -- феи прихлопнутые. Воронье выражение было у всех
углекислых.
Исключение составляла Серафима Романовна, в которой было что-то даже
приятное. Тут же помещался Белоярцев и некий господин Сахаров. Последний
очень смахивал на большого выращенного и откормленного кантониста,
отпущенного для пропитания родителей. Его солдатское лицо хранило выражение
завистливое, искательное, злое и, так сказать, человеконенавистное; но он
мог быть человеком способным всегда ``стать на точку вида`` и спрятать в
карман доверчивого ближнего. Белоярцев был нынче выхолен, как показной конь
на вывод, и держался показно, позволяя любоваться собою со всех сторон. Он
сидел, как куколка, не прислоняясь к стенке, но выдвигаясь вперед, --
образец мирской скромности, своего рода московской изящности и
благовоспитанности; гладко вычищенную шляпочку он держал на коленях, а на ее
полях держал свои правильные руки в туго натянутых лайковых перчатках.
Райнер представил маркизе Р
достигшей известного возраста, но его непременно должны были обожать
институтки. Он был похож на всех Малек-Аделей, которых ``кафушки`` начинают
рисовать карандашами, а выпускные иллюминуют красками и видят во сне
крадущимися из-за штор полутемного дортуара.
Смугленький, чистенький, с черными лоснящимися и слегка вьющимися
волосами, черными продолговатыми глазками, тоненькими черными же усиками,
слегка выпушающеюся бородкою и маленьким ротиком с остренькими пунцовыми
губками, в виде выпуклой пуговочки. Совсем, так-таки совсем был институтский
Малек-Адель: вот сейчас поцелует, завернется красным плащом и, улегшись в
мусульманскую гробницу, скажет: ``плачь обо мне, прекрасная христианка, и
умри на моем гробе``.
Райнер подошел к этой группе, поздоровался со всеми и потом
отрекомендовал Малек-Аделю Розанова. Малек-Адель был старший сын маркизы,
над которым madame Ленорман и Иван Яковлевич сделали два разноречивые
предсказания.
Малек-Адель поздоровался с Розановым вежливо, но холодно, с тем особым
оттенком, который умеют придавать своим приветствиям министры и вообще люди,
живущие открытым домом и равнодушно смотрящие на всякого нового посетителя.
-- Maman у себя в гостиной, -- сказал он Райнеру, и молодой маркиз
пристал опять к разгуливающей тройке.
Во время этого короткого церемониала Розанов слышал, как из гостиной
несся шумный говор, из которого выдавался восторженный женский голос.
Розанов только мог разобрать, что этот голос произносил: ``Звонок дзинь,
влетает один: il est mort (Он мертв (фр.)); опять дзынь, -- другой: il est
mort, и еще, и еще. Полноте, говорю, господа, вы мне звонок оборвете``.
В довольно хорошенькой гостиной была куча народа, располагавшегося и
группами и взразбивку. Здесь было человек более двадцати пяти обоего пола.
Самая живая группа, из семи особ, располагалась у одного угольного окна, на
котором сидел белый попугай, а возле него, на довольно высоком кресле, сама
маркиза в черном чепце, черном кашемировом платье без кринолина и в яркой
полосатой турецкой шали.
Около нее помещались рыжий Бычков, Пархоменко, Ариадна Романовна -- фея
собой довольно полная и приятная, но все-таки с вороньим выражением в глазах
и в очертании губ и носа, Серафима Романовна -- фея мечтательная, Раиса
Романовна и Зоя Романовна -- феи прихлопнутые. Воронье выражение было у всех
углекислых.
Исключение составляла Серафима Романовна, в которой было что-то даже
приятное. Тут же помещался Белоярцев и некий господин Сахаров. Последний
очень смахивал на большого выращенного и откормленного кантониста,
отпущенного для пропитания родителей. Его солдатское лицо хранило выражение
завистливое, искательное, злое и, так сказать, человеконенавистное; но он
мог быть человеком способным всегда ``стать на точку вида`` и спрятать в
карман доверчивого ближнего. Белоярцев был нынче выхолен, как показной конь
на вывод, и держался показно, позволяя любоваться собою со всех сторон. Он
сидел, как куколка, не прислоняясь к стенке, но выдвигаясь вперед, --
образец мирской скромности, своего рода московской изящности и
благовоспитанности; гладко вычищенную шляпочку он держал на коленях, а на ее
полях держал свои правильные руки в туго натянутых лайковых перчатках.
Райнер представил маркизе Р