ть.
-- Что ж такое, семья? И у Белоярцева есть жена, и у Барилочки есть
жена и дети, да ведь едут же.
-- А я не поеду -- устал и завтра буду работать.
Компания села. Суетившийся Завулонов занял у Розанова три рубля и тоже
поехал. По улице раздавался пьяный голос Барилочки, кричавшего:
Мени с жинкою не возыться,
А тютюн да люлька
Казаку в дорози
Знадобится.
Чтоб отвязаться от веселого товарищества, Райнер зашел ночевать к
Розанову, в кабинет Нечая.
"Глава пятая. ПАТЕР РОДЕН И АББАТ Д'ЕГРИНЬИ"
Как только орава гостей хлынула за двери квартиры Рациборского,
Ярошиньский быстро повернулся на каблуках и, пройдя молча через зал,
гостиную и спальню, вошел в уединенную рабочую хозяина. Ласковое и
внимательное выражение с лица Ярошиньского совершенно исчезло: он был
серьезен и сух. Проходя по гостиной, он остановился и, указав Рациборскому
на кучу пепла и сора, сказал:
-- Велите убрать эту мерзость.
Рациборский поклонился и вернулся к человеку, а Ярошиньский вошел в
рабочую. Через десять минут Рациборский два раза стукнул в дверь этой
комнаты.
-- Войдите, -- отвечал изнутри голос Ярошиньского по-польски.
Но Ярошиньского здесь не было. Не было здесь добродушного седого
офицера бывших войск польских. По комнате быстрыми шагами ходил высокий
сухой человек лет тридцати пяти или сорока. Его черные как смоль и блестящие
волосы изредка начинали покрываться раннею серебряною искрой. Судя по живому
огню глаз и живости движений, седина очень торопилась сходить на эту, под
бритву остриженную, голову. Лицо незнакомца дышало энергией. Его далеко
выдававшийся вперед широкий подбородок говорил о воле, прямые и тонкие
бледные губы -- о холодности и хитрости, а прекрасный, гордый польский лоб с
ранними, характерно ломавшимися над тонким носом морщинами -- о сильном уме
и искушенном тяжелыми опытами прошлом.
Теперь на том, кого мы до сих пор называли Ярошиньским, был надет
длинный черный сюртук. Толсто настеганная венгерка, в которой он сидел до
этого времени, лежала на диване, а на столе, возле лампы, был брошен
артистически устроенный седой клочковатый парик и длинные польские усы.
Рациборский, взойдя, переложил ключ и запер за собою дверь. Он дернул
было занавеску другой двери, что вела в буфет, но Ярошиньский сказал:
-- Здесь уже заперто.
Рациборский подошел к печке и, заложив назад руки, стал молча.
-- Велите ложиться спать лакею, -- сказал Ярошиньский, продолжая быстро
ходить по комнате и смотря в пол.
-- Михаль! ложись спать, -- крикнул по-польски Рациборский в фальшивый
отдушник и, тотчас же закрыв его войлочным колпачком, лежавшим на шкафе,
стал снова у печки.
С минуты выхода гостей здесь все говорили по-польски.
Прошло более часа, как загадочный человек сделал последнее домашнее
распоряжение, а он все ходил по комнате, опустив на грудь свою умную голову
и смотря на схваченные спереди кисти белых рук. Он был необыкновенно
интересен: его длинная черная фигура с широко раздувающимися длинными полами
тонкого матерчатого сюртука придавала ему вид какого-то мрачного духа, а
мрачная печать, лежавшая на его белом лбу, и неслышные шаги по мягкому ковру
еще более увеличивали это сходство. Он не ходил, а точно летал над полом на
своих черных, крылообразно раздувающихся ф
-- Что ж такое, семья? И у Белоярцева есть жена, и у Барилочки есть
жена и дети, да ведь едут же.
-- А я не поеду -- устал и завтра буду работать.
Компания села. Суетившийся Завулонов занял у Розанова три рубля и тоже
поехал. По улице раздавался пьяный голос Барилочки, кричавшего:
Мени с жинкою не возыться,
А тютюн да люлька
Казаку в дорози
Знадобится.
Чтоб отвязаться от веселого товарищества, Райнер зашел ночевать к
Розанову, в кабинет Нечая.
"Глава пятая. ПАТЕР РОДЕН И АББАТ Д'ЕГРИНЬИ"
Как только орава гостей хлынула за двери квартиры Рациборского,
Ярошиньский быстро повернулся на каблуках и, пройдя молча через зал,
гостиную и спальню, вошел в уединенную рабочую хозяина. Ласковое и
внимательное выражение с лица Ярошиньского совершенно исчезло: он был
серьезен и сух. Проходя по гостиной, он остановился и, указав Рациборскому
на кучу пепла и сора, сказал:
-- Велите убрать эту мерзость.
Рациборский поклонился и вернулся к человеку, а Ярошиньский вошел в
рабочую. Через десять минут Рациборский два раза стукнул в дверь этой
комнаты.
-- Войдите, -- отвечал изнутри голос Ярошиньского по-польски.
Но Ярошиньского здесь не было. Не было здесь добродушного седого
офицера бывших войск польских. По комнате быстрыми шагами ходил высокий
сухой человек лет тридцати пяти или сорока. Его черные как смоль и блестящие
волосы изредка начинали покрываться раннею серебряною искрой. Судя по живому
огню глаз и живости движений, седина очень торопилась сходить на эту, под
бритву остриженную, голову. Лицо незнакомца дышало энергией. Его далеко
выдававшийся вперед широкий подбородок говорил о воле, прямые и тонкие
бледные губы -- о холодности и хитрости, а прекрасный, гордый польский лоб с
ранними, характерно ломавшимися над тонким носом морщинами -- о сильном уме
и искушенном тяжелыми опытами прошлом.
Теперь на том, кого мы до сих пор называли Ярошиньским, был надет
длинный черный сюртук. Толсто настеганная венгерка, в которой он сидел до
этого времени, лежала на диване, а на столе, возле лампы, был брошен
артистически устроенный седой клочковатый парик и длинные польские усы.
Рациборский, взойдя, переложил ключ и запер за собою дверь. Он дернул
было занавеску другой двери, что вела в буфет, но Ярошиньский сказал:
-- Здесь уже заперто.
Рациборский подошел к печке и, заложив назад руки, стал молча.
-- Велите ложиться спать лакею, -- сказал Ярошиньский, продолжая быстро
ходить по комнате и смотря в пол.
-- Михаль! ложись спать, -- крикнул по-польски Рациборский в фальшивый
отдушник и, тотчас же закрыв его войлочным колпачком, лежавшим на шкафе,
стал снова у печки.
С минуты выхода гостей здесь все говорили по-польски.
Прошло более часа, как загадочный человек сделал последнее домашнее
распоряжение, а он все ходил по комнате, опустив на грудь свою умную голову
и смотря на схваченные спереди кисти белых рук. Он был необыкновенно
интересен: его длинная черная фигура с широко раздувающимися длинными полами
тонкого матерчатого сюртука придавала ему вид какого-то мрачного духа, а
мрачная печать, лежавшая на его белом лбу, и неслышные шаги по мягкому ковру
еще более увеличивали это сходство. Он не ходил, а точно летал над полом на
своих черных, крылообразно раздувающихся ф