остимся, -- день наступает, -- тихо произнес
Кракувка.
Если читатель вообразит, что весь описанный нами разговор шел с
бесконечными паузами, не встречающимися в разговорах обыкновенных людей, то
ему станет понятно, что при этих словах сквозь густые шторы Рациборского на
иезуитов взглянуло осеннее московское утро.
В десять часов Ярошиньский давал аудиенцию некоему Доленговскому,
пожилому человеку, занимающемуся в Москве стряпческими делами. Главным
предметом разговора было внушение Доленговскому строгой обязанности
неуклонно наблюдать за каждым шагом Рациборского и сообщать обо всем
Ярошиньскому, адресуя в Вену, poste-restante (До востребования (фр.)) , на
имя сеньора Марцикани.
Потом дана была аудиенция Слободзиньскому, на которой молодому
человеку, между прочим, было велено следить за его университетскими
товарищами и обо всем писать в Париж патеру Кракувке, rue St.--Sulpice, N 6
(Улица Сен-Сюльпис (фр.)), для передачи Ярошиньскому. При этом
Слободзиньскому оставлена некоторая сумма на безнуждное житье в
университете.
В двенадцать часов Рациборский проводил Ярошиньского на петербургскую
железную дорогу, постоял у барьера, пока тронулся поезд, и, кивнув друг
другу, иезуит подчиненный расстался с иезуитом начальником. Едучи с
Рациборским на железную дорогу, Кракувка объявил, что он должен брать отпуск
за границу и готовиться в Париж, где он получит обязанности более сообразные
с его характером, а на его место в Москву будет назначено другое лицо.
Эту ночь не спали еще Розанов и Райнер.
Райнер говорил, что в Москве все ненадежные люди, что он ни в ком не
видит серьезной преданности и что, наконец, не знает даже, с чего начинать.
Он рассказывал, что был у многих из известных людей, но что все его приняли
холодно и даже подозрительно.
-- Это же, -- добавлял Райнер, -- все деморализовало до конца.
Райнер очень жалел, что он сошелся с Пархоменко; говорил, что
Пархоменко непременно напутает чего-нибудь скверного, и сетовал, что он
никому ни здесь, ни в Петербурге, ни в других местах не может открыть глаз
на этого человека. Вообще Райнер казался как-то разбитым, и при ночном
разговоре с Розановым на него будто находили порою столбняки. Розанов
решительно говорил, что надо все бросить и не возиться; что никаких
элементов для революции нет. Райнер слушал терпеливо все, что Розанов
сообщал ему о настроении народа и провинциального общества, но не мог
отказаться от своей любимой идеи произвести социально-демократический
переворот, начав его с России.
-- Все это так, но мы ведь не знаем, что народ думает, -- говорил он.
-- Отчего ж не знаем?
-- Да так. Мы слышим, что он говорит, а не знаем, что он думает.
О партии московских умеренных Райнер отозвался с сострадательной
улыбкой, что на них вовсе нечего рассчитывать.
-- Или кабинетные мумии, или шуты, -- говорил он: -- та же фраза, та же
рисовка, и ничего более. Вот поедемте в воскресенье к маркизе -- там разный
народ бывает, -- увидите сами.
-- Как она так рискует, принимая людей, за которыми, наверное, уже
смотрят?
-- Ах, ничем она не рискует: там ничего не делают, только болтают.
-- Она, говорят, всегда была близка с передовыми людьми.
-- Лжет, как мавзолей, -- ничему верить нельзя.
Кракувка.
Если читатель вообразит, что весь описанный нами разговор шел с
бесконечными паузами, не встречающимися в разговорах обыкновенных людей, то
ему станет понятно, что при этих словах сквозь густые шторы Рациборского на
иезуитов взглянуло осеннее московское утро.
В десять часов Ярошиньский давал аудиенцию некоему Доленговскому,
пожилому человеку, занимающемуся в Москве стряпческими делами. Главным
предметом разговора было внушение Доленговскому строгой обязанности
неуклонно наблюдать за каждым шагом Рациборского и сообщать обо всем
Ярошиньскому, адресуя в Вену, poste-restante (До востребования (фр.)) , на
имя сеньора Марцикани.
Потом дана была аудиенция Слободзиньскому, на которой молодому
человеку, между прочим, было велено следить за его университетскими
товарищами и обо всем писать в Париж патеру Кракувке, rue St.--Sulpice, N 6
(Улица Сен-Сюльпис (фр.)), для передачи Ярошиньскому. При этом
Слободзиньскому оставлена некоторая сумма на безнуждное житье в
университете.
В двенадцать часов Рациборский проводил Ярошиньского на петербургскую
железную дорогу, постоял у барьера, пока тронулся поезд, и, кивнув друг
другу, иезуит подчиненный расстался с иезуитом начальником. Едучи с
Рациборским на железную дорогу, Кракувка объявил, что он должен брать отпуск
за границу и готовиться в Париж, где он получит обязанности более сообразные
с его характером, а на его место в Москву будет назначено другое лицо.
Эту ночь не спали еще Розанов и Райнер.
Райнер говорил, что в Москве все ненадежные люди, что он ни в ком не
видит серьезной преданности и что, наконец, не знает даже, с чего начинать.
Он рассказывал, что был у многих из известных людей, но что все его приняли
холодно и даже подозрительно.
-- Это же, -- добавлял Райнер, -- все деморализовало до конца.
Райнер очень жалел, что он сошелся с Пархоменко; говорил, что
Пархоменко непременно напутает чего-нибудь скверного, и сетовал, что он
никому ни здесь, ни в Петербурге, ни в других местах не может открыть глаз
на этого человека. Вообще Райнер казался как-то разбитым, и при ночном
разговоре с Розановым на него будто находили порою столбняки. Розанов
решительно говорил, что надо все бросить и не возиться; что никаких
элементов для революции нет. Райнер слушал терпеливо все, что Розанов
сообщал ему о настроении народа и провинциального общества, но не мог
отказаться от своей любимой идеи произвести социально-демократический
переворот, начав его с России.
-- Все это так, но мы ведь не знаем, что народ думает, -- говорил он.
-- Отчего ж не знаем?
-- Да так. Мы слышим, что он говорит, а не знаем, что он думает.
О партии московских умеренных Райнер отозвался с сострадательной
улыбкой, что на них вовсе нечего рассчитывать.
-- Или кабинетные мумии, или шуты, -- говорил он: -- та же фраза, та же
рисовка, и ничего более. Вот поедемте в воскресенье к маркизе -- там разный
народ бывает, -- увидите сами.
-- Как она так рискует, принимая людей, за которыми, наверное, уже
смотрят?
-- Ах, ничем она не рискует: там ничего не делают, только болтают.
-- Она, говорят, всегда была близка с передовыми людьми.
-- Лжет, как мавзолей, -- ничему верить нельзя.