ил его из орбиты.
Арапов стал читать новый номер лондонского журнала и прочел его от
первой строчки до последней. Все слушали, кроме Белоярцева и Завулонова,
которые, разговаривая между собой полушепотом, продолжали по-прежнему ходить
по зале.
Начался либеральный разговор, в котором Ярошиньский мастерски облагал
сомнениями всякую мысль о возможности революционного успеха, оставляя,
однако, всегда незагороженным один какой-нибудь выход. Но зато выход этот
после высказанных сомнений Ярошиньского во всем прочем становился таким
ясным, что Арапов и Бычков вне себя хватались за него и начинали именно его
отстаивать, уносясь, однако, каждый раз опрометчиво далее, чем следовало, и
открывая вновь другие слабые стороны.
Ярошиньский неподражаемо мягко брал их за эти нагие бока и, слегка
пощекочивая своим скептицизмом, начал обоих разом доводить до некоторого
бешенства.
-- Все так, все так, -- сказал он, наконец, после двухчасового спора, в
котором никто не принимал участия, кроме его, Бычкова и Арапова, -- только
шкода людей, да и нима людей. Что ж эта газета, этих мыслей еще никто в
России не понимает.
-- Что! что! Этих мыслей мы не понимаем? -- закричал Бычков, давно уже
оравший во всю глотку. -- Это мысль наша родная: мы с ней родились; ее
сосали в материнском молоке. У нас правда по закону свята, принесли ту
правду наши деды через три реки на нашу землю. Еще Гагстгаузен это видел в
нашем народе. Вы думаете там, в Польше, что он нам образец?.. Он нам тьфу!
-- Бычков плюнул и добавил: -- вот что он нам теперь значит.
Ярошиньский тихо и внимательно глядел молча на Бычкова, как будто видя
его насквозь и только соображая, как идут и чем смазаны в нем разные, то без
пардона бегущие, то заскакивающие колесца и пружинки; а Бычков входил все в
больший азарт.
Так прошло еще с час. Говорил уж решительно один Бычков; даже
араповским словам не было места.
``Что за черт такой!`` -- думал Розанов, слушая страшные угрозы
Бычкова. Это не были нероновские желанияАрапова полюбоваться пылающей
Москвою и слушать стон и плач des boyards moskovites. (Московских бояр
(фр.)).
Араповские стремления были нежнейшая сентиментальность перед тем, чего
желал Бычков. Этот брал шире:
-- Залить кровью Россию, перерезать все, что к штанам карман пришило.
Ну, пятьсот тысяч, ну, миллион, ну, пять миллионов, -- говорил он. -- Ну что
же такое? Пять миллионов вырезать, зато пятьсот пять останется и будут
счастливы.
-- Пятьдесят пять не останется, -- заметил Ярошиньский.
-- Отчего так?
-- Так. Вот мы, например, первые такей революции не потршебуем: не в
нашем характере. У нас земя купиона, альбо тож унаследована. Найден повинен
удовольниться тим, цо ему пан Бог дал, и благодарить его.
-- Ну, это у вас... Впрочем, что ж: отделяйтесь. Мы вас держать не
станем.
-- И Литва теж такей революции не прагнет.
-- И Литва пусть идет.
-- И козаччина.
-- И она тоже. Пусть все отделяются, кому с нами не угодно. Мы старого,
какого-то мнимого права собственности признавать не станем; а кто не хочет с
нами -- живи сам себе. Пусть и финны, и лифляндские немцы, пусть все идут
себе доживать свое право.
-- Запомнил пан мордву и цыган, -- заметил, улыбаясь, Ярошиньский.
-- Все, все пусть идут, мы с своим народом все сделаем.
-- А ваш
Арапов стал читать новый номер лондонского журнала и прочел его от
первой строчки до последней. Все слушали, кроме Белоярцева и Завулонова,
которые, разговаривая между собой полушепотом, продолжали по-прежнему ходить
по зале.
Начался либеральный разговор, в котором Ярошиньский мастерски облагал
сомнениями всякую мысль о возможности революционного успеха, оставляя,
однако, всегда незагороженным один какой-нибудь выход. Но зато выход этот
после высказанных сомнений Ярошиньского во всем прочем становился таким
ясным, что Арапов и Бычков вне себя хватались за него и начинали именно его
отстаивать, уносясь, однако, каждый раз опрометчиво далее, чем следовало, и
открывая вновь другие слабые стороны.
Ярошиньский неподражаемо мягко брал их за эти нагие бока и, слегка
пощекочивая своим скептицизмом, начал обоих разом доводить до некоторого
бешенства.
-- Все так, все так, -- сказал он, наконец, после двухчасового спора, в
котором никто не принимал участия, кроме его, Бычкова и Арапова, -- только
шкода людей, да и нима людей. Что ж эта газета, этих мыслей еще никто в
России не понимает.
-- Что! что! Этих мыслей мы не понимаем? -- закричал Бычков, давно уже
оравший во всю глотку. -- Это мысль наша родная: мы с ней родились; ее
сосали в материнском молоке. У нас правда по закону свята, принесли ту
правду наши деды через три реки на нашу землю. Еще Гагстгаузен это видел в
нашем народе. Вы думаете там, в Польше, что он нам образец?.. Он нам тьфу!
-- Бычков плюнул и добавил: -- вот что он нам теперь значит.
Ярошиньский тихо и внимательно глядел молча на Бычкова, как будто видя
его насквозь и только соображая, как идут и чем смазаны в нем разные, то без
пардона бегущие, то заскакивающие колесца и пружинки; а Бычков входил все в
больший азарт.
Так прошло еще с час. Говорил уж решительно один Бычков; даже
араповским словам не было места.
``Что за черт такой!`` -- думал Розанов, слушая страшные угрозы
Бычкова. Это не были нероновские желанияАрапова полюбоваться пылающей
Москвою и слушать стон и плач des boyards moskovites. (Московских бояр
(фр.)).
Араповские стремления были нежнейшая сентиментальность перед тем, чего
желал Бычков. Этот брал шире:
-- Залить кровью Россию, перерезать все, что к штанам карман пришило.
Ну, пятьсот тысяч, ну, миллион, ну, пять миллионов, -- говорил он. -- Ну что
же такое? Пять миллионов вырезать, зато пятьсот пять останется и будут
счастливы.
-- Пятьдесят пять не останется, -- заметил Ярошиньский.
-- Отчего так?
-- Так. Вот мы, например, первые такей революции не потршебуем: не в
нашем характере. У нас земя купиона, альбо тож унаследована. Найден повинен
удовольниться тим, цо ему пан Бог дал, и благодарить его.
-- Ну, это у вас... Впрочем, что ж: отделяйтесь. Мы вас держать не
станем.
-- И Литва теж такей революции не прагнет.
-- И Литва пусть идет.
-- И козаччина.
-- И она тоже. Пусть все отделяются, кому с нами не угодно. Мы старого,
какого-то мнимого права собственности признавать не станем; а кто не хочет с
нами -- живи сам себе. Пусть и финны, и лифляндские немцы, пусть все идут
себе доживать свое право.
-- Запомнил пан мордву и цыган, -- заметил, улыбаясь, Ярошиньский.
-- Все, все пусть идут, мы с своим народом все сделаем.
-- А ваш