новки он заметил то, что мы упомянули, описывая
физиономию рабочего покоя Рациборского. Розанов знал, в какую сферу его
вводит новое знакомство, и обратил свое внимание на живых людей, которые
здесь присутствовали.
Капитан Барилочка был хохол нехитрой расы, но тип, прямо объясняющий,
``звиткиля вон узявся``. Если бы Барилочку привезти на полтавскую или на
роменскую ярмарку, то непременно бы наговорили: ``Дывись, дывись от цэ, як
вырядився Фонфачки сынок, що з Козельце``.
Капитан был человек крупный, телесный, нрава на вид мягкого, веселого и
тоже на вид откровенного. Голос имел громкий, бакенбарды густейшие, нос
толстый, глазки слащавые и что в его местности называется ``очи пивные``.
Усы, закрывавшие его длинную верхнюю губу, не позволяли видеть самую
характерную черту его весьма незлого, но до крайности ненадежного лица. Лет
ему было под сорок.
Студент Слободзиньский был на вид весьма кроткий юноша -- высокий,
довольно стройный, с несколько ксендзовским, острым носом, серыми умными
глазами и очень сдержанными манерами. Ему было двадцать два, много двадцать
три года.
Офицер польских войск была фигура показная. Это был тип старопольского
пана средней руки. Он имел на вид лет за пятьдесят, но на голове у него была
густая шапка седых, буйно разметанных волос. Подбородок его и щеки были
тщательно выбриты, а рот совсем закрывался седыми усиками, спускавшимися с
углов губ длинными концами ниже челюстей. Высокий, умный, но холодный лоб
Ярошиньского был правильно подлиневан двумя почти сходившимися бровями, из
которых еще не совсем исчез черный волос молодости, но еще более молодости
было в черных, тоже умных его глазах. Манеры Ярошиньского были вкрадчивые,
но приятные. Одет он был в суконную венгерку со шнурами и руки почти
постоянно держал в широких шароварах со сборками.
Не успел доктор осмотреть эти лица, на что было истрачено гораздо менее
времени, сколько израсходовал читатель, пробежав сделанное мною описание,
как над суконною занавескою против дивана раздался очень тихий звонок.
-- Швахи наступают, -- произнес, обращаясь к Рациборскому, Арапов.
Рациборский ничего не ответил, но тотчас же вышел в дверь через свою
спальню. Райнер все стоял, прислонясь к столу и скрестя на груди свои
сильные руки; студент и Барилочка сидели молча, и только один Арапов спорил
с Ярошиньским.
-- Нет-с, -- говорил он Ярошиньскому в то время, когда вышел
Рациборский и когда Розанов перестал смотреть, а начал вслушиваться. --
Нет-с, вы не знаете, в какую мы вступаем эпоху. Наша молодежь теперь не
прежняя, везде есть движение и есть люди на все готовые.
-- Оповядал мне Казя, оповядал, и шкода мне этих людзей, если они есть
такие.
-- Как же вы жалеете их? Нужно же кому-нибудь гибнуть за общее дело. Вы
же сами сражались ведь за свободу.
-- О да! Мы стары люди: мы не терезнейших... Мы не тэперешнейшего веку,
-- снисходительно говорил Ярошиньский.
-- Да ведь вот то-то и есть несчастье Польши, что она России не знает и
не понимает.
-- Вот этое что правда, то правда, -- подтвердил поляк, зная, что уста
его надежно декорированы усами, сквозь которые ничей глаз не заметит
презрительно насмешливой улыбки.
-- А вот перед вами сколько человек? Один, два, три... Ну четвертый,
положим, поляк... и все одного мнения, и все пойдем и ляжем
физиономию рабочего покоя Рациборского. Розанов знал, в какую сферу его
вводит новое знакомство, и обратил свое внимание на живых людей, которые
здесь присутствовали.
Капитан Барилочка был хохол нехитрой расы, но тип, прямо объясняющий,
``звиткиля вон узявся``. Если бы Барилочку привезти на полтавскую или на
роменскую ярмарку, то непременно бы наговорили: ``Дывись, дывись от цэ, як
вырядився Фонфачки сынок, що з Козельце``.
Капитан был человек крупный, телесный, нрава на вид мягкого, веселого и
тоже на вид откровенного. Голос имел громкий, бакенбарды густейшие, нос
толстый, глазки слащавые и что в его местности называется ``очи пивные``.
Усы, закрывавшие его длинную верхнюю губу, не позволяли видеть самую
характерную черту его весьма незлого, но до крайности ненадежного лица. Лет
ему было под сорок.
Студент Слободзиньский был на вид весьма кроткий юноша -- высокий,
довольно стройный, с несколько ксендзовским, острым носом, серыми умными
глазами и очень сдержанными манерами. Ему было двадцать два, много двадцать
три года.
Офицер польских войск была фигура показная. Это был тип старопольского
пана средней руки. Он имел на вид лет за пятьдесят, но на голове у него была
густая шапка седых, буйно разметанных волос. Подбородок его и щеки были
тщательно выбриты, а рот совсем закрывался седыми усиками, спускавшимися с
углов губ длинными концами ниже челюстей. Высокий, умный, но холодный лоб
Ярошиньского был правильно подлиневан двумя почти сходившимися бровями, из
которых еще не совсем исчез черный волос молодости, но еще более молодости
было в черных, тоже умных его глазах. Манеры Ярошиньского были вкрадчивые,
но приятные. Одет он был в суконную венгерку со шнурами и руки почти
постоянно держал в широких шароварах со сборками.
Не успел доктор осмотреть эти лица, на что было истрачено гораздо менее
времени, сколько израсходовал читатель, пробежав сделанное мною описание,
как над суконною занавескою против дивана раздался очень тихий звонок.
-- Швахи наступают, -- произнес, обращаясь к Рациборскому, Арапов.
Рациборский ничего не ответил, но тотчас же вышел в дверь через свою
спальню. Райнер все стоял, прислонясь к столу и скрестя на груди свои
сильные руки; студент и Барилочка сидели молча, и только один Арапов спорил
с Ярошиньским.
-- Нет-с, -- говорил он Ярошиньскому в то время, когда вышел
Рациборский и когда Розанов перестал смотреть, а начал вслушиваться. --
Нет-с, вы не знаете, в какую мы вступаем эпоху. Наша молодежь теперь не
прежняя, везде есть движение и есть люди на все готовые.
-- Оповядал мне Казя, оповядал, и шкода мне этих людзей, если они есть
такие.
-- Как же вы жалеете их? Нужно же кому-нибудь гибнуть за общее дело. Вы
же сами сражались ведь за свободу.
-- О да! Мы стары люди: мы не терезнейших... Мы не тэперешнейшего веку,
-- снисходительно говорил Ярошиньский.
-- Да ведь вот то-то и есть несчастье Польши, что она России не знает и
не понимает.
-- Вот этое что правда, то правда, -- подтвердил поляк, зная, что уста
его надежно декорированы усами, сквозь которые ничей глаз не заметит
презрительно насмешливой улыбки.
-- А вот перед вами сколько человек? Один, два, три... Ну четвертый,
положим, поляк... и все одного мнения, и все пойдем и ляжем