ям Райнера, самым логическим образом выведенным из
слышанных рассказов русских либералов-туристов, раздумывать было некогда: в
России каждую минуту могла вспыхнуть революция в пользу дела, которое Райнер
считал законнейшим из всех дел человеческих и за которое давно решил
положить свою голову.
Таков был Райнер, с которым мы мельком встретились в первой книге
романа и с которым нам не раз еще придется встретиться.
"Глава четвертая. СВОИ ЛЮДИ"
Наступил вечер великого дня, в который Арапов должен был ввести
Розанова к своим людям и при этом случае показать чужого человека.
Это был тяжелый, серый день, без утреннего рассвета и вечерних сумерек;
день, непосредственно сменяющий замешкавшуюся ночь и торопливо сгоняемый
другою ночью.
Арапов был не в духе. Его что-то расстроило с самого утра, и к тому же
он, как человек очень нервный, был весьма чувствителен к атмосферным
влияниям.
-- Идемте, -- сухо сказал он Розанову, взойдя к нему в семь часов
вечера.
И они пошли.
Выйдя за ворота, Розанов хотел взять извозчика, но Арапов сказал, что
не надо. Они держали путь прямо к старому казенному зданию.
-- Здесь нам надо повидать одного человека, -- говорил Арапов, входя
под темную арку старого здания.
``Юлия, или подземелья замка Мадзини`` и все картинные ужасы эффектных
романов лэди Редклиф вставали в памяти Розанова, когда они шли по темным
коридорам оригинального дворца. Взошли в какую-то круглую комнату, ощупью
добрались до одной двери -- и опять коридор, опять шаги раздаются как-то
страшно и торжественно, а навстречу никого не попадается. Потом пошли
какие-то завороты, лесенки и опять снова коридор. В темноте, да для человека
непривычного -- точные катакомбы. Наконец впереди мелькнуло серое пятно: это
была выходная дверь на какой-то дворик.
Приближаясь к этому выходу, Розанов стал примечать, что по сторонам
коридора есть тоже двери, и у одной из них Арапов остановился и стукнул три
раза палкой. В ответ на этот стук послышались вначале очень глухие шаги,
потом они раздались близко, и, наконец, дверь отворилась.
Перед посетителями стоял солдат с сальною свечою в руках.
-- Дома? -- спросил Арапов, бесцеремонно проходя мимо солдата.
-- Никак нет, ваше благородие, -- ответил денщик.
Ну, все равно: дай мне, Трошка, огня, я напишу ему записочку.
Солдатик пошел на цыпочках, освещая сальною свечкою длиннейшую комнату,
в окна которой светил огонь изпротивоположного флигеля. За первою комнатою
начиналась вторая, немного меньшая и, наконец, опять большая, в которой были
растянуты длинные ширмы, оклеенные обойною бумагою. Везде было очень пусто,
даже почти совсем пусто, и только поразительнейший беспорядок последнего
покоя придавал ему несколько жилой вид.
-- Господин Райнер был у вас нынче? -- спросил Арапов.
-- Это француз?
-- Француз.
-- Были-с.
-- А черт дома? -- спросил еще Арапов, садясь за стол, который столько
же мог называться письменным, сколько игорным, обеденным и даже швальным.
Здесь в беспорядке валялись книги, бумага, недошитый сапог, разбитые
игорные карты и тут же стояла тарелка с сухарями и кровяной колбасой,
бутылки с пивом и чернильница. Арапов велел позавать к себе ``черта`` и
оторвал кусок бумаги от какой-то тетради; а Розанов присел было на
придвинутое к ст
слышанных рассказов русских либералов-туристов, раздумывать было некогда: в
России каждую минуту могла вспыхнуть революция в пользу дела, которое Райнер
считал законнейшим из всех дел человеческих и за которое давно решил
положить свою голову.
Таков был Райнер, с которым мы мельком встретились в первой книге
романа и с которым нам не раз еще придется встретиться.
"Глава четвертая. СВОИ ЛЮДИ"
Наступил вечер великого дня, в который Арапов должен был ввести
Розанова к своим людям и при этом случае показать чужого человека.
Это был тяжелый, серый день, без утреннего рассвета и вечерних сумерек;
день, непосредственно сменяющий замешкавшуюся ночь и торопливо сгоняемый
другою ночью.
Арапов был не в духе. Его что-то расстроило с самого утра, и к тому же
он, как человек очень нервный, был весьма чувствителен к атмосферным
влияниям.
-- Идемте, -- сухо сказал он Розанову, взойдя к нему в семь часов
вечера.
И они пошли.
Выйдя за ворота, Розанов хотел взять извозчика, но Арапов сказал, что
не надо. Они держали путь прямо к старому казенному зданию.
-- Здесь нам надо повидать одного человека, -- говорил Арапов, входя
под темную арку старого здания.
``Юлия, или подземелья замка Мадзини`` и все картинные ужасы эффектных
романов лэди Редклиф вставали в памяти Розанова, когда они шли по темным
коридорам оригинального дворца. Взошли в какую-то круглую комнату, ощупью
добрались до одной двери -- и опять коридор, опять шаги раздаются как-то
страшно и торжественно, а навстречу никого не попадается. Потом пошли
какие-то завороты, лесенки и опять снова коридор. В темноте, да для человека
непривычного -- точные катакомбы. Наконец впереди мелькнуло серое пятно: это
была выходная дверь на какой-то дворик.
Приближаясь к этому выходу, Розанов стал примечать, что по сторонам
коридора есть тоже двери, и у одной из них Арапов остановился и стукнул три
раза палкой. В ответ на этот стук послышались вначале очень глухие шаги,
потом они раздались близко, и, наконец, дверь отворилась.
Перед посетителями стоял солдат с сальною свечою в руках.
-- Дома? -- спросил Арапов, бесцеремонно проходя мимо солдата.
-- Никак нет, ваше благородие, -- ответил денщик.
Ну, все равно: дай мне, Трошка, огня, я напишу ему записочку.
Солдатик пошел на цыпочках, освещая сальною свечкою длиннейшую комнату,
в окна которой светил огонь изпротивоположного флигеля. За первою комнатою
начиналась вторая, немного меньшая и, наконец, опять большая, в которой были
растянуты длинные ширмы, оклеенные обойною бумагою. Везде было очень пусто,
даже почти совсем пусто, и только поразительнейший беспорядок последнего
покоя придавал ему несколько жилой вид.
-- Господин Райнер был у вас нынче? -- спросил Арапов.
-- Это француз?
-- Француз.
-- Были-с.
-- А черт дома? -- спросил еще Арапов, садясь за стол, который столько
же мог называться письменным, сколько игорным, обеденным и даже швальным.
Здесь в беспорядке валялись книги, бумага, недошитый сапог, разбитые
игорные карты и тут же стояла тарелка с сухарями и кровяной колбасой,
бутылки с пивом и чернильница. Арапов велел позавать к себе ``черта`` и
оторвал кусок бумаги от какой-то тетради; а Розанов присел было на
придвинутое к ст