Смита и имел вход в несколько семейных домов самых разных слоев.
Более Райнер держался континентального революционного кружка и
знакомился со всеми, кто мало-мальски примыкал к этому кружку. Отсюда через
год у Райнера составилось весьма обширное знакомство, и кое-кто из
революционных эмигрантов стали поглядывать на него с надеждами и упованиями,
что он будет отличный слуга делу.
Личные симпатии Райнера влекли его к социалистам. Их теория сильно
отвечала его поэтическим стремлениям. Поборников национальной независимости
он уважал за проявляемые ими силу и настойчивость и даже желал им успеха; но
к их планам не лежало его сердце. Никакого обособления он не признавал
нужным при разделе естественных прав человеческого рода. Строгая английская
семья с чинными, благовоспитанными женщинами имела на Райнера свое влияние.
Он перестал избегать и бояться женщин и держался истым джентльменом, но
природная застенчивость его не оставляла. Большого удовольствия в этом
обществе он не находил с самого начала, и к концу первого же года оно ему
совершенно опротивело своею чопорностью, мелочностью и искусственностью. Ею
возмущало, что и хозяйка и ее дочери, и их кузины могут смертельно
побледнеть оттого, например, что неосторожный гость свалит головою плетеный
бумажный ``макассар`` с кресла или совершит другое, столь же возмутительное
преступление против общественного благоприличия. Он был в семьях квакеров и
ирвингитов; говорил с их ``ангелами`` и ел ростбиф с их ``серафимами``. Он
всматривался в женщин этого оригинального кружка, и они ему тоже не
нравились. А между тем Райнер стал подумывать о женщинах, удаляя, впрочем,
всякий сладострастный помысел и стремясь к отысканию какого-то чистого,
сильного, героического, но весьма туманного идеала.
В это время Райнеру совершенно опротивел Лондон. Он уехал в Париж, и
через полтора года ему стаж гадок и Париж с его императорскими бульварами,
зуавами, галереями, с его сонными cochers (Кучерами (фр.)), важными sergents
de ville (Полицейскими (фр.)), голодными и раскрашенными raccrocheuse
(Проститутками (фр.)), ложью в семье и утопленницами на выставке сенного
морга. Революционные парижские кружки тоже не нравились Райнеру. Еще он мог
симпатизировать федеративным стремлениям чехов, но участие католического
духовенства и аристократии в делах польской национальности отворачивало его
от этих дел. Брошенные отцом семена презрения к папизму крепко разрослись в
молодом Райнере, и он не мог вообразить себе никакой роли в каком бы то ни
было участии с католическим попом. К тому же, как уже сказано, Райнер не был
почитателем принципа национальностей.
И тут-то ему вспомнились опоэтизированные рассказы о русской общине, о
прирожденных наклонностях русского народа к социализму; припомнились русские
люди, которые заявили свою решительность, и люди, приезжавшие из России с
рассказами о своей решительности и об удобстве настоящей поры для коренного
социального переворота, к которому общество созрело, а народ готов искони и
все ждет только опытных вождей и смелых застрельщиков.
Вильгельм Райнер вернулся в Англию. Долго не раздумывая и вовсе не
списываясь с отцом, он спешно покончил свои дела с конторою, обвертел себя
листами русской лондонской печати и весною того года, в который начинается
наш роман, явился в Петербург.
По соображени