Райнер видит два воткнутые в землю меча и слышит взаимные клятвы не
храбриться напрасно, не гибнуть бесследно порознь. Слышит рассказы о
равнодушии германского императора к жалобам швейцарцев и грозный обет
собирать людей и отстоять свою свободу. Все предписывает осторожность.
``Даже излишняя ревность к делу будет преступлением, ибо кто осмелится
самовольно вступаться в общее дело, тот грабит общее достояние``, -- решает
ночное рютлийское собрание, расходясь в виду зари, заигравшей на девственном
снесу окружных гор...
-- ``Кто осмелится самовластно вступиться в общее дело, тот грабит
чужое достояние``, -- пробудясь, повторяет Райнер.
И еще раз засыпает и видит шест, а на шесте пустая шляпа, и возле нее
стоят два часовых. Издали идет Телль с сыном. Они не замечают шляпы и
разговаривают. ``Отец! Правда ли, что тот лес заколдован и из его листьев
сочится кровь?`` -- спрашивает ребенок. ``Да, -- говорит Телль, -- лес
заколдован, чтоб сдерживать лавины; но, дитя мое, для каждой страны страшны
не заколдованные леса и лавины, а люди, не имеющие веры друг к другу``. --
``Он не оказал почтения к шляпе!`` -- кричат солдаты, хватаясь за Телля.
Выскакивают из домов лучшие граждане Альторфа, просят, молят за Телля -- все
напрасно. ``У двух солдат не мудрено взять и насильно``, -- говорит кто-то
из толпы. ``Бунт!`` -- кричат солдаты, и на плане картины показывается
кавалькада. Фогт Геслер на коне и с соколом, а с ним красавица швейцарка
Берта, впереди прочих. Фогт судит Телля.
Ребенка ставят у тополя и кладут яблоко на его голову. ``Меня не нужно
привязывать``, -- говорит дитя и стоит твердо. Телль поднимает лук, все
дрожат и закрывают глаза. -- И видит потом Райнер кроткого Телля,
натягивающего лук из ущелья, видит мертвого Геслера... шум, кровь, смерть,
стоны! Наступает роковая минута при Моргартене: цезарские латники
сдвинулись, их закованные груди невредимы; Винкельрид бросается вперед...
втыкает себе в грудь пук вражеских копий и тем открывает своим дорогу.
Ужасная картина! Когда она приснилась Райнеру, он проснулся и, увидав
мирную Рютли и тихие окрестности, подумал: ``Как хорошо, что это уже прошло
и наверно никогда да не возвратится снова. Ты теперь спокойная, счастливая
сторона, на тебе не лежит чужеземное иго``.
-- Дайте мне напиться, -- просит юноша у крестьянки, сгибающейся под
тяжелыми кувшинами и тянущей за собою четырехлетнее дитя.
``Странное дело! -- думает он, глотая свежую воду: -- этот ребенок так
тощ и бледен, как мучной червяк, посаженный на пробку. И его мать... Эта
яркая юбка ветха и покрыта прорехами; этот спензер висит на ее тощей груди,
как на палке, ноги ее босы и исцарапаны, а издали это было так хорошо и
живописно!``
-- Отчего так худ твой ребенок? -- спрашивает Райнер.
-- Плохая пища, фермер. У меня нет дома. Я вдова, я работаю людям из
хлеба. Мне некуда идти с моим дитятей, я кормлю его тем, чего не съедят
хозяйские дети.
``Плохая пища! -- думает Райнер. -- Этот мучной червяк скоро умрет,
сидя на пробке. Зачем люди не умеют жить иначе?.. Пусть хоть не так тесно
межуют землю. Зачем они теснятся? Затем, чтобы расходиться на поиски хлеба,
потешать голодными песнями сытый разврат. Твои свободные сыны, Швейцария,
служили наемными солдатами у деспотов; твои дочери едут в Петербург, Париж,
Ве
храбриться напрасно, не гибнуть бесследно порознь. Слышит рассказы о
равнодушии германского императора к жалобам швейцарцев и грозный обет
собирать людей и отстоять свою свободу. Все предписывает осторожность.
``Даже излишняя ревность к делу будет преступлением, ибо кто осмелится
самовольно вступаться в общее дело, тот грабит общее достояние``, -- решает
ночное рютлийское собрание, расходясь в виду зари, заигравшей на девственном
снесу окружных гор...
-- ``Кто осмелится самовластно вступиться в общее дело, тот грабит
чужое достояние``, -- пробудясь, повторяет Райнер.
И еще раз засыпает и видит шест, а на шесте пустая шляпа, и возле нее
стоят два часовых. Издали идет Телль с сыном. Они не замечают шляпы и
разговаривают. ``Отец! Правда ли, что тот лес заколдован и из его листьев
сочится кровь?`` -- спрашивает ребенок. ``Да, -- говорит Телль, -- лес
заколдован, чтоб сдерживать лавины; но, дитя мое, для каждой страны страшны
не заколдованные леса и лавины, а люди, не имеющие веры друг к другу``. --
``Он не оказал почтения к шляпе!`` -- кричат солдаты, хватаясь за Телля.
Выскакивают из домов лучшие граждане Альторфа, просят, молят за Телля -- все
напрасно. ``У двух солдат не мудрено взять и насильно``, -- говорит кто-то
из толпы. ``Бунт!`` -- кричат солдаты, и на плане картины показывается
кавалькада. Фогт Геслер на коне и с соколом, а с ним красавица швейцарка
Берта, впереди прочих. Фогт судит Телля.
Ребенка ставят у тополя и кладут яблоко на его голову. ``Меня не нужно
привязывать``, -- говорит дитя и стоит твердо. Телль поднимает лук, все
дрожат и закрывают глаза. -- И видит потом Райнер кроткого Телля,
натягивающего лук из ущелья, видит мертвого Геслера... шум, кровь, смерть,
стоны! Наступает роковая минута при Моргартене: цезарские латники
сдвинулись, их закованные груди невредимы; Винкельрид бросается вперед...
втыкает себе в грудь пук вражеских копий и тем открывает своим дорогу.
Ужасная картина! Когда она приснилась Райнеру, он проснулся и, увидав
мирную Рютли и тихие окрестности, подумал: ``Как хорошо, что это уже прошло
и наверно никогда да не возвратится снова. Ты теперь спокойная, счастливая
сторона, на тебе не лежит чужеземное иго``.
-- Дайте мне напиться, -- просит юноша у крестьянки, сгибающейся под
тяжелыми кувшинами и тянущей за собою четырехлетнее дитя.
``Странное дело! -- думает он, глотая свежую воду: -- этот ребенок так
тощ и бледен, как мучной червяк, посаженный на пробку. И его мать... Эта
яркая юбка ветха и покрыта прорехами; этот спензер висит на ее тощей груди,
как на палке, ноги ее босы и исцарапаны, а издали это было так хорошо и
живописно!``
-- Отчего так худ твой ребенок? -- спрашивает Райнер.
-- Плохая пища, фермер. У меня нет дома. Я вдова, я работаю людям из
хлеба. Мне некуда идти с моим дитятей, я кормлю его тем, чего не съедят
хозяйские дети.
``Плохая пища! -- думает Райнер. -- Этот мучной червяк скоро умрет,
сидя на пробке. Зачем люди не умеют жить иначе?.. Пусть хоть не так тесно
межуют землю. Зачем они теснятся? Затем, чтобы расходиться на поиски хлеба,
потешать голодными песнями сытый разврат. Твои свободные сыны, Швейцария,
служили наемными солдатами у деспотов; твои дочери едут в Петербург, Париж,
Ве