ну за таким хлебом, который становится поперек горла, пока его не смочат
горючие слезы. Тесно людям! Мало им места на широком свете!.. ``
И вот Райнеру рисуется простор, необъятный простор, не загроможденный
скалами, не угрожаемый лавинами. По этому широкому раздолью тянутся широкие
голубые ленты рек, стоят местами дремучие леса, колышутся буйные нивы, и в
воздухе носится сильный, немножко удушливый запах головастой конопли и
пустоцветных замашек. Изредка только по этому простору сидят убогие
деревеньки, в которых живут люди, не знакомые почти ни с какими удобствами
жизни; еще реже видны бедные церкви, куда народ вносит свое горе, свою
радость. Все здесь делается не спеша, тихо, опустя голову. Протяжно и уныло
звучит из-за горки караульный колокол ближайшей церкви, и еще протяжнее, еще
унылее замирает в воздухе песня, весь смысл которой меньше заключается в
словах, чем в надрывающих душу аханьях и оханьях, которыми эти слова
пересыпаны. -- А там серебряная лампада, слабо мерцающая над серебряной
ракой, мать, Роберт Блюм и отец, заказывающий не многоречить и походить
самому на себя...
Таково было детство и ранняя юность Вильгельма Райнера.
-- Тебе надо ехать в университет, Вильгельм, -- сказал старый Райнер
после этого грустного, поэтического лета снов и мечтаний сына. -- В Женеве
теперь пиэтисты, в Лозанне и Фрейбурге иезуиты. Надо быть подальше от этих
католических пауков. Я тебя посылаю в Германию. Сначала поучись в Берлине, а
потом можешь перейти в Гейдельберг и Бонн.
Вильгельм Райнер уехал. Полтора года он слушал лекции в Берлине и
подружился здесь с Оскаром Бекером, сделавшим себе впоследствии такую
печальную известность. Потом сходился на лекциях в Бонне с молодыми
владетельными принцами в Германии и, наконец, попал в Гейдельберг. Теперь он
был совершенным красавцем. Прелестные русые кудри вились и густыми локонами
падали на плечи, открывая только с боков античную белую шею; по лицу
проступал легкий пушок, обозначалась небольшая раздваивающаяся бородка, и
над верхней губою вились тоненькие усики. Сентиментальные немочки
Гейдельберга, любуясь очаровательною головою Райнера, в шутку прозвали его
Christuskopf (Голова Христова (нем.)), и скоро эта кличка заменила для него
его настоящее имя. Гедвига и Ида из Bier-Halle (Пивной (нем.)), около
которых всегда толпилась целая куча студентов, делали глазки Райнеру и
весьма недвусмысленно улыбались, подавая ему кружку пива; но Райнер не
замечал этого, как он не замечал и всех остальных женщин со стороны их
притягательного влияния на мужчину.
В Гейдельберге Райнер ближе всех держался славянского кружка и
преимущественно сходился с русскими и поляками. Чехов здесь было немного, но
зато из среды их Райнер выбрал себе крепкого друга. Это был Иосиф Коляр,
поэт, энтузиаст и славянский федералист, родом из окрестностей Карлова Тына.
На двадцать втором году Вильгельм Райнер возвратился домой, погостил у
отца и с его рекомендательными письмами поехал в Лондон. Отец рекомендовал
сына Марису, Фрейлиграту и своему русскому знакомому, прося их помочь
молодому человеку пристроиться к хорошему торговому дому и войти в общество.
Просьба старика была выполнена самым удовлетворительным образом. Через
месяц после приезда в Лондон молодой Райнер был подручным клерком у Джемса
горючие слезы. Тесно людям! Мало им места на широком свете!.. ``
И вот Райнеру рисуется простор, необъятный простор, не загроможденный
скалами, не угрожаемый лавинами. По этому широкому раздолью тянутся широкие
голубые ленты рек, стоят местами дремучие леса, колышутся буйные нивы, и в
воздухе носится сильный, немножко удушливый запах головастой конопли и
пустоцветных замашек. Изредка только по этому простору сидят убогие
деревеньки, в которых живут люди, не знакомые почти ни с какими удобствами
жизни; еще реже видны бедные церкви, куда народ вносит свое горе, свою
радость. Все здесь делается не спеша, тихо, опустя голову. Протяжно и уныло
звучит из-за горки караульный колокол ближайшей церкви, и еще протяжнее, еще
унылее замирает в воздухе песня, весь смысл которой меньше заключается в
словах, чем в надрывающих душу аханьях и оханьях, которыми эти слова
пересыпаны. -- А там серебряная лампада, слабо мерцающая над серебряной
ракой, мать, Роберт Блюм и отец, заказывающий не многоречить и походить
самому на себя...
Таково было детство и ранняя юность Вильгельма Райнера.
-- Тебе надо ехать в университет, Вильгельм, -- сказал старый Райнер
после этого грустного, поэтического лета снов и мечтаний сына. -- В Женеве
теперь пиэтисты, в Лозанне и Фрейбурге иезуиты. Надо быть подальше от этих
католических пауков. Я тебя посылаю в Германию. Сначала поучись в Берлине, а
потом можешь перейти в Гейдельберг и Бонн.
Вильгельм Райнер уехал. Полтора года он слушал лекции в Берлине и
подружился здесь с Оскаром Бекером, сделавшим себе впоследствии такую
печальную известность. Потом сходился на лекциях в Бонне с молодыми
владетельными принцами в Германии и, наконец, попал в Гейдельберг. Теперь он
был совершенным красавцем. Прелестные русые кудри вились и густыми локонами
падали на плечи, открывая только с боков античную белую шею; по лицу
проступал легкий пушок, обозначалась небольшая раздваивающаяся бородка, и
над верхней губою вились тоненькие усики. Сентиментальные немочки
Гейдельберга, любуясь очаровательною головою Райнера, в шутку прозвали его
Christuskopf (Голова Христова (нем.)), и скоро эта кличка заменила для него
его настоящее имя. Гедвига и Ида из Bier-Halle (Пивной (нем.)), около
которых всегда толпилась целая куча студентов, делали глазки Райнеру и
весьма недвусмысленно улыбались, подавая ему кружку пива; но Райнер не
замечал этого, как он не замечал и всех остальных женщин со стороны их
притягательного влияния на мужчину.
В Гейдельберге Райнер ближе всех держался славянского кружка и
преимущественно сходился с русскими и поляками. Чехов здесь было немного, но
зато из среды их Райнер выбрал себе крепкого друга. Это был Иосиф Коляр,
поэт, энтузиаст и славянский федералист, родом из окрестностей Карлова Тына.
На двадцать втором году Вильгельм Райнер возвратился домой, погостил у
отца и с его рекомендательными письмами поехал в Лондон. Отец рекомендовал
сына Марису, Фрейлиграту и своему русскому знакомому, прося их помочь
молодому человеку пристроиться к хорошему торговому дому и войти в общество.
Просьба старика была выполнена самым удовлетворительным образом. Через
месяц после приезда в Лондон молодой Райнер был подручным клерком у Джемса