Петр Лукич бросился в залу, заправляя в десятый раз свою шпагу в
портупею. Шпага не лезла в свернувшуюся мочку. Петр Лукич сделал усилие, и
кожаная мочка портупеи шлепнулась на пол. Смотритель отчаянно крикнул:
-- Эх, Женни! тоже осматривала!.. -- швырнул на пол шпагу и выбежал за
двери без оружия.
Как только смотритель вышел за двери, Лиза расхохоталась и сказала:
-- Проклятый купчишка Абдулин! Не видит, что у городничего старая
шпага. Женни тоже было засмеялась, но при этом сравнении, хотя сказанном без
злого умысла, но не совсем кстати, сделалась серьезною и незаметно подавила
тихий девичий вздох.
Лиза прочитала более десяти печатных листов журнала, прежде чем
раскрасневшаяся от стояния у плиты Женни вошла и сказала:
-- Ну, слава Богу: все будет в порядке.
Помада объявил, что будет и дьякон и доктор, которого он пригласил по
желанию Женни.
В четыре часа в передней послышался шум. Это входили Гловацкий,
Саренко, Вязмитинов и Сафьянос.
-- Пузаносто, пузаносто, не беспокойтесь, пузаносто, -- раздался из
передней незнакомый голос.
Женни вышла в залу и стала как хозяйка.
Входил невысокий толстенький человек лет пятидесяти, с орлиным носом,
черными глазами и кухмистерской рожей. Вообще грек по всем правилам
греческой механики и архитектуры. Одет он был в мундирный фрак министерства
народного просвещения.
Это был ревизор, статский советник Апостол Асигкритович Сафьянос. За
ним шел сам хозяин, потом Вязмитинов, потом дьякон Александровский в новой
рясе с необъятными рукавами и потом уже сзади всех учитель Саренко.
Саренке было на вид за пятьдесят лет; он был какая-то глыба грязного
снега, в которой ничего нельзя было разобрать. Сам он был велик и толст, но
лицо у него казалось еще более всего туловища. С пол-аршина длины было это
лицо при столь же соразмерной ширине, но не было на нем ни следа мысли, ни
знака жизни. Свиные глазки тонули в нем, ничего не выражая, и самою
замечательною особенностию этой головы была ее странная растительность.
Ни на висках, ни на темени у Саренки не было ни одной волосинки, и
только из-под воротника по затылку откуда-то выползала довольно черная
косица, которую педагог расстилал по всей голове и в виде лаврового венка
соединял ее концы над низеньким лбом. Кто-то распустил слух, что эта косица
вовсе не имеет начала на голове Саренки, но что у него есть очень хороший,
густой хвост, который педагог укладывает кверху вдоль своей спины и конец
его выпускает под воротник и расстилает по черепу. Многие очень серьезно
верили этому довольно сомнительному сказанию и расспрашивали цирюльника
Козлова о всех подробностях Саренкиного хвоста.
Итак, гости вошли, и Петр Лукич представил Сафьяносу дочь, причем тот
не по чину съежился и, взглянув на роскошный бюст Женни, сжал кулаки и
засосал по-гречески губу.
-- Оцэнь рад, цто случай позволяет мнэ иметь такое знакомство, --
заговорил Сафьянос.
Женни вскоре вышла, и вслед за тем подали холодную закуску, состоявшую
из полотка, ветчины, редиски и сыра со слезами в ноздрях.
-- Пожалуйте, ваше превосходительство! -- просил Гловацкий.
-- Мозно! мозно, адмиральтэйский цас ударил.
-- Давно ударил, ваше превосходительство, -- бойко отвечал своим
бархатным басом развязный Александровский.
-- Вы какую кушаете, в
портупею. Шпага не лезла в свернувшуюся мочку. Петр Лукич сделал усилие, и
кожаная мочка портупеи шлепнулась на пол. Смотритель отчаянно крикнул:
-- Эх, Женни! тоже осматривала!.. -- швырнул на пол шпагу и выбежал за
двери без оружия.
Как только смотритель вышел за двери, Лиза расхохоталась и сказала:
-- Проклятый купчишка Абдулин! Не видит, что у городничего старая
шпага. Женни тоже было засмеялась, но при этом сравнении, хотя сказанном без
злого умысла, но не совсем кстати, сделалась серьезною и незаметно подавила
тихий девичий вздох.
Лиза прочитала более десяти печатных листов журнала, прежде чем
раскрасневшаяся от стояния у плиты Женни вошла и сказала:
-- Ну, слава Богу: все будет в порядке.
Помада объявил, что будет и дьякон и доктор, которого он пригласил по
желанию Женни.
В четыре часа в передней послышался шум. Это входили Гловацкий,
Саренко, Вязмитинов и Сафьянос.
-- Пузаносто, пузаносто, не беспокойтесь, пузаносто, -- раздался из
передней незнакомый голос.
Женни вышла в залу и стала как хозяйка.
Входил невысокий толстенький человек лет пятидесяти, с орлиным носом,
черными глазами и кухмистерской рожей. Вообще грек по всем правилам
греческой механики и архитектуры. Одет он был в мундирный фрак министерства
народного просвещения.
Это был ревизор, статский советник Апостол Асигкритович Сафьянос. За
ним шел сам хозяин, потом Вязмитинов, потом дьякон Александровский в новой
рясе с необъятными рукавами и потом уже сзади всех учитель Саренко.
Саренке было на вид за пятьдесят лет; он был какая-то глыба грязного
снега, в которой ничего нельзя было разобрать. Сам он был велик и толст, но
лицо у него казалось еще более всего туловища. С пол-аршина длины было это
лицо при столь же соразмерной ширине, но не было на нем ни следа мысли, ни
знака жизни. Свиные глазки тонули в нем, ничего не выражая, и самою
замечательною особенностию этой головы была ее странная растительность.
Ни на висках, ни на темени у Саренки не было ни одной волосинки, и
только из-под воротника по затылку откуда-то выползала довольно черная
косица, которую педагог расстилал по всей голове и в виде лаврового венка
соединял ее концы над низеньким лбом. Кто-то распустил слух, что эта косица
вовсе не имеет начала на голове Саренки, но что у него есть очень хороший,
густой хвост, который педагог укладывает кверху вдоль своей спины и конец
его выпускает под воротник и расстилает по черепу. Многие очень серьезно
верили этому довольно сомнительному сказанию и расспрашивали цирюльника
Козлова о всех подробностях Саренкиного хвоста.
Итак, гости вошли, и Петр Лукич представил Сафьяносу дочь, причем тот
не по чину съежился и, взглянув на роскошный бюст Женни, сжал кулаки и
засосал по-гречески губу.
-- Оцэнь рад, цто случай позволяет мнэ иметь такое знакомство, --
заговорил Сафьянос.
Женни вскоре вышла, и вслед за тем подали холодную закуску, состоявшую
из полотка, ветчины, редиски и сыра со слезами в ноздрях.
-- Пожалуйте, ваше превосходительство! -- просил Гловацкий.
-- Мозно! мозно, адмиральтэйский цас ударил.
-- Давно ударил, ваше превосходительство, -- бойко отвечал своим
бархатным басом развязный Александровский.
-- Вы какую кушаете, в