шей лошади от Мерева до уездного города было всего час езды,
особенно холодком, когда лошадь не донимает ни муха, ни расслабляющий припек
солнца.
Лиза проехала всю дорогу, не сказав с Помадою ни одного слова. Она
вообще не была в расположении духа, и в сером воздухе, нагнетенном низко
ползущим небом, было много чего-то такого, что неприятно действовало на
окисление крови и делало человека способным легко тревожиться и
раздражаться.
С пьяными людьми часто случается, что, идучи домой, единым Божиим
милосердием хранимы, в одном каком-нибудь расположении духа они помнят,
откуда они идут, а взявшись за ручку двери, неожиданно впадают в совершенно
другое настроение или вовсе теряют понятие о всем, что было с ними прежде,
чем они оперлись на знакомую дверную ручку. С трезвыми людьми происходит
тоже что-то вроде этого. До двери идет один человек, а в дверь ни с того ни
с сего войдет другой.
Въехав на училищный двор и бросив Помаде вожжи, Лиза бодро вбежала на
крылечко, которым входили в кухню Гловацких. Лиза с первого визита всегда
входила к Гловацким через эти двери, и теперь она отперла их без всякого
расположения молчать и супиться, как во время всей дороги. Переступив через
порог небольших, но очень чистых и очень светлых дощатых сеней, Лиза
остановилась в недоумении.
Посреди сеней, между двух окон, стояла Женни, одетая в мундир штатного
смотрителя. Довольно полинявший голубой бархатный воротник сидел хомутом на
ее беленькой шейке, а слежавшиеся от долгого неупотребления фалды далеко
разбегались спереди и пресмешно растягивались сзади на довольно полной юбке
платья. В руках Женни держала треугольную шляпу и тщательно водила по ней
горячим утюгом, а возле нее, на доске, закрывавшей кадку с водою, лежала
шпага.
-- Что это такое? -- спросила, смеясь, Лиза.
-- Ах, Лиза, душка моя! Вот кстати-то приехала, -- вскрикнула Женни и,
обняв подругу, придавила ей ухо медною пуговицею мундирного обшлага.
-- Что это такое? -- переспросила снова Лиза, осматривая Гловацкую.
-- Что?
-- Да зачем ты в мундире? На службу, что ли, поступаешь ?
-- Ах, об этом-то! Я держу Пелагее мундир, чтоб ей было ловчее чистить.
Тут Лиза увидела Пелагею, которая, стоя на коленях сзади Гловацкой,
ревностно отскребала ногтем какое-то пятно, лет пять тому назад попавшее на
конец фалды мундира Петра Лукича.
-- Ты ведь не знаешь, какая у нас тревога! -- продолжала Гловацкая,
стоя по-прежнему в отцовском мундире и снова принявшись за утюг и шляпу,
положенные на время при встрече с Лизой. Сегодня, всего с час назад, приехал
чиновник из округа от попечителя, -- ревизовать будет. И папа и учителя все
в такой суматохе, а Яковлевича взяли на парадном подъезде стоять. Говорят,
скоро будет в училище. Папа там все хлопочет и болен еще... так неприятно,
право.
-- А-у, -- так вот это что!
В сени вошел Помада.
-- Евгения Петровна! Что это?! -- воскликнул он; но прежде, чем ему
кто-нибудь ответил, из кухни выбежал Петр Лукич в белом жилете с торчавшею
сбоку рыжею портупеею.
-- Мундир! мундир! давай, давай, Женюшка, уж некогда чиститься. Ах,
Лизанька, извините, друг мой, что я в таком виде. Бегаю по дому, а вы вон
куда зашли... поди тут. Эх, Женни, да давай, матушка, что ли!
Пока Женни сняла с себя мундир, отец надел треуголку и засунул шпагу,
н
особенно холодком, когда лошадь не донимает ни муха, ни расслабляющий припек
солнца.
Лиза проехала всю дорогу, не сказав с Помадою ни одного слова. Она
вообще не была в расположении духа, и в сером воздухе, нагнетенном низко
ползущим небом, было много чего-то такого, что неприятно действовало на
окисление крови и делало человека способным легко тревожиться и
раздражаться.
С пьяными людьми часто случается, что, идучи домой, единым Божиим
милосердием хранимы, в одном каком-нибудь расположении духа они помнят,
откуда они идут, а взявшись за ручку двери, неожиданно впадают в совершенно
другое настроение или вовсе теряют понятие о всем, что было с ними прежде,
чем они оперлись на знакомую дверную ручку. С трезвыми людьми происходит
тоже что-то вроде этого. До двери идет один человек, а в дверь ни с того ни
с сего войдет другой.
Въехав на училищный двор и бросив Помаде вожжи, Лиза бодро вбежала на
крылечко, которым входили в кухню Гловацких. Лиза с первого визита всегда
входила к Гловацким через эти двери, и теперь она отперла их без всякого
расположения молчать и супиться, как во время всей дороги. Переступив через
порог небольших, но очень чистых и очень светлых дощатых сеней, Лиза
остановилась в недоумении.
Посреди сеней, между двух окон, стояла Женни, одетая в мундир штатного
смотрителя. Довольно полинявший голубой бархатный воротник сидел хомутом на
ее беленькой шейке, а слежавшиеся от долгого неупотребления фалды далеко
разбегались спереди и пресмешно растягивались сзади на довольно полной юбке
платья. В руках Женни держала треугольную шляпу и тщательно водила по ней
горячим утюгом, а возле нее, на доске, закрывавшей кадку с водою, лежала
шпага.
-- Что это такое? -- спросила, смеясь, Лиза.
-- Ах, Лиза, душка моя! Вот кстати-то приехала, -- вскрикнула Женни и,
обняв подругу, придавила ей ухо медною пуговицею мундирного обшлага.
-- Что это такое? -- переспросила снова Лиза, осматривая Гловацкую.
-- Что?
-- Да зачем ты в мундире? На службу, что ли, поступаешь ?
-- Ах, об этом-то! Я держу Пелагее мундир, чтоб ей было ловчее чистить.
Тут Лиза увидела Пелагею, которая, стоя на коленях сзади Гловацкой,
ревностно отскребала ногтем какое-то пятно, лет пять тому назад попавшее на
конец фалды мундира Петра Лукича.
-- Ты ведь не знаешь, какая у нас тревога! -- продолжала Гловацкая,
стоя по-прежнему в отцовском мундире и снова принявшись за утюг и шляпу,
положенные на время при встрече с Лизой. Сегодня, всего с час назад, приехал
чиновник из округа от попечителя, -- ревизовать будет. И папа и учителя все
в такой суматохе, а Яковлевича взяли на парадном подъезде стоять. Говорят,
скоро будет в училище. Папа там все хлопочет и болен еще... так неприятно,
право.
-- А-у, -- так вот это что!
В сени вошел Помада.
-- Евгения Петровна! Что это?! -- воскликнул он; но прежде, чем ему
кто-нибудь ответил, из кухни выбежал Петр Лукич в белом жилете с торчавшею
сбоку рыжею портупеею.
-- Мундир! мундир! давай, давай, Женюшка, уж некогда чиститься. Ах,
Лизанька, извините, друг мой, что я в таком виде. Бегаю по дому, а вы вон
куда зашли... поди тут. Эх, Женни, да давай, матушка, что ли!
Пока Женни сняла с себя мундир, отец надел треуголку и засунул шпагу,
н