-- Все так сэмпль, это вам будет к лицу, maman, -- утверждала Софи.
-- Да, я люблю сэмпль.
-- Теперь все делают сэмпль -- это гораздо лучше, -- заметила Ольга
Александровна.
Лиза сидела против Помады и с напряженным вниманием смотрела через его
плечо на неприятный рот докторши с беленькими, дробными мышиными зубками и
на ее брови, разлетающиеся к вискам, как крылья кобчика, отчего этот лоб
получал какую-то странную форму, не безобразную, но весьма неприятную для
каждого привыкшего искать на лице человека черт, более или менее выражающих
содержание внутреннего мира.
-- Я вам говорю, что у меня тоже есть свой талант, -- весело произнесла
докторша.
Затем она встала и, подойдя к Ольге Сергеевне, начала примеривать на
нее наколку.
-- Очень мило!
-- Очень мило! -- раздавалось со всех сторон.
-- Я думаю завести мастерскую.
-- Что ж, прекрасно будет, -- отвечала Ольга Сергеевна.
-- Никакой труд не постыден.
-- Разумеется.
-- Кто ж будет покупать ваши произведения? -- вмешался Помада.
-- Кому нужно, -- отвечала с веселой улыбкой Ольга Александровна.
-- Все из губернского города выписывают.
-- Я стану работать дешевле.
-- Вставать надо рано.
-- Буду вставать.
-- Не будете.
-- О, не беспокойтесь, буду. Работа займет.
-- Чего ж вы теперь не встаете?
-- Вы не понимаете, Юстин Феликсович; тогда у нее будет свое дело, она
будет и знать, для чего трудиться. А теперь на что же Ольге Александровне?
-- Разве доктор и дочь не ее дело? -- спокойно, но резко заметил
Помада.
Ему никто ничего не ответил, но Ольга Сергеевна, помолчав, протянула:
-- Всякий труд почтенен, всякий труд заслуживает похвалы и поощрения и
не унижает человека.
Ольга Сергеевна произнесла это, не ожидая ниоткуда никакого возражения,
но, к величайшему удивлению, Помада вдруг, не в бровь, а прямо в глаз,
бухнул:
-- Это рассуждать, Ольга Сергеевна, так отлично, а сами вы модистку в
гости не позовете и за стол не посадите.
Это возражение не понравилось матери, двум дочерям и гостье, но зато
Лиза взглянула на Помаду ободряющим и удивленным взглядом, в котором в одно
и то же время выражалось: ``вот как ты нынче!`` и ``валяй, брат, валяй их
смелее``. Но этот взгляд был так быстр, что его не заметил ни Помада, ни кто
другой.
-- Мне пора ехать, -- после некоторой паузы проговорила Розанова.
-- Куда же вы? Напейтесь у нас чаю, -- остановили ее Зина и Ольга
Сергеевна.
-- Нет, пора: меня ждет... -- Ольга Александровна картинно вздохнула и
досказала: -- меня ждет мой ребенок.
-- А то остались бы. Мы поехали бы на озеро: там есть лодка, покатались
бы.
-- Ах, я очень люблю воду! -- воскликнула Ольга Александровна.
В конце концов Розанова уступила милым просьбам, и на конюшню послали
приказание готовить долгуши. Лиза тихо вышла и, пройдя через гостиную и
залу, вошла в кабинет отца.
-- Вы спите, папа! Пора вставать, -- сказала она, направляясь поднять
стору.
Бахарев спал в одном жилете, закрыв свое лицо от мух синим фуляром.
-- Что, мой друг? -- спросил он, сбрасывая с лица платок.
-- Я хочу вас о чем-то просить, папа.
-- О чем, Лизочка?
-- Не вмешивайтесь вы в это дело.
-- В какое дело?
-- Да вот в эту жалобу.
-- Ох, и не говори? Самому мне смерть это неприятно.
-- И не
-- Да, я люблю сэмпль.
-- Теперь все делают сэмпль -- это гораздо лучше, -- заметила Ольга
Александровна.
Лиза сидела против Помады и с напряженным вниманием смотрела через его
плечо на неприятный рот докторши с беленькими, дробными мышиными зубками и
на ее брови, разлетающиеся к вискам, как крылья кобчика, отчего этот лоб
получал какую-то странную форму, не безобразную, но весьма неприятную для
каждого привыкшего искать на лице человека черт, более или менее выражающих
содержание внутреннего мира.
-- Я вам говорю, что у меня тоже есть свой талант, -- весело произнесла
докторша.
Затем она встала и, подойдя к Ольге Сергеевне, начала примеривать на
нее наколку.
-- Очень мило!
-- Очень мило! -- раздавалось со всех сторон.
-- Я думаю завести мастерскую.
-- Что ж, прекрасно будет, -- отвечала Ольга Сергеевна.
-- Никакой труд не постыден.
-- Разумеется.
-- Кто ж будет покупать ваши произведения? -- вмешался Помада.
-- Кому нужно, -- отвечала с веселой улыбкой Ольга Александровна.
-- Все из губернского города выписывают.
-- Я стану работать дешевле.
-- Вставать надо рано.
-- Буду вставать.
-- Не будете.
-- О, не беспокойтесь, буду. Работа займет.
-- Чего ж вы теперь не встаете?
-- Вы не понимаете, Юстин Феликсович; тогда у нее будет свое дело, она
будет и знать, для чего трудиться. А теперь на что же Ольге Александровне?
-- Разве доктор и дочь не ее дело? -- спокойно, но резко заметил
Помада.
Ему никто ничего не ответил, но Ольга Сергеевна, помолчав, протянула:
-- Всякий труд почтенен, всякий труд заслуживает похвалы и поощрения и
не унижает человека.
Ольга Сергеевна произнесла это, не ожидая ниоткуда никакого возражения,
но, к величайшему удивлению, Помада вдруг, не в бровь, а прямо в глаз,
бухнул:
-- Это рассуждать, Ольга Сергеевна, так отлично, а сами вы модистку в
гости не позовете и за стол не посадите.
Это возражение не понравилось матери, двум дочерям и гостье, но зато
Лиза взглянула на Помаду ободряющим и удивленным взглядом, в котором в одно
и то же время выражалось: ``вот как ты нынче!`` и ``валяй, брат, валяй их
смелее``. Но этот взгляд был так быстр, что его не заметил ни Помада, ни кто
другой.
-- Мне пора ехать, -- после некоторой паузы проговорила Розанова.
-- Куда же вы? Напейтесь у нас чаю, -- остановили ее Зина и Ольга
Сергеевна.
-- Нет, пора: меня ждет... -- Ольга Александровна картинно вздохнула и
досказала: -- меня ждет мой ребенок.
-- А то остались бы. Мы поехали бы на озеро: там есть лодка, покатались
бы.
-- Ах, я очень люблю воду! -- воскликнула Ольга Александровна.
В конце концов Розанова уступила милым просьбам, и на конюшню послали
приказание готовить долгуши. Лиза тихо вышла и, пройдя через гостиную и
залу, вошла в кабинет отца.
-- Вы спите, папа! Пора вставать, -- сказала она, направляясь поднять
стору.
Бахарев спал в одном жилете, закрыв свое лицо от мух синим фуляром.
-- Что, мой друг? -- спросил он, сбрасывая с лица платок.
-- Я хочу вас о чем-то просить, папа.
-- О чем, Лизочка?
-- Не вмешивайтесь вы в это дело.
-- В какое дело?
-- Да вот в эту жалобу.
-- Ох, и не говори? Самому мне смерть это неприятно.
-- И не