несколько
минут раздавалось:
-- Ох! ха, ха, ха! ох, ха, ха, ха!
Няня была слишком умна, чтобы сердиться, но и не хотела не заявить,
хоть шутя, своего неудовольствия доктору. Поднимаясь, она сказала:
-- Вот тебе, вертопрах ты этакой!
И дала весьма изрядную затрещину подвернувшемуся Юстину Помаде.
-- О, черт возьми, однако что же это такое в самом деле? -- вскрикнул
Помада, выходя из роли комического лица в балете.
Общий хохот возобновился.
-- Прости, батюшка, я ведь совсем не тебя хотела, -- говорила старуха,
обнимая и целуя ни в чем не повинного Помаду.
За полночь, уже с шапкою в руке, дьякон, проходя мимо фортепьяно, не
вытерпел, еще присел и запел, сам себе аккомпанируя:
Сижу на бекете,
Вижу все на свете.
О Зевес! Помилуй меня и ее!
-- О Зевес! Помилуй меня и ее! -- подхватили все хором. Дьякон допел
всю эту песенку с моральным припевом и, при последнем куплете изменив этот
припев в слова: ``О Зевес! Помилуй Сашеньку мою!``, поцеловал у жены руку и
решительно закрыл фортепьяно.
-- Полно, набесились, -- сказал он. Все стали прощаться.
-- Прощайте, -- сказал доктор, протягивая руку Бахаревой.
Лиза ответила:
-- До свидания, доктор, -- и пожала его руку так, как женщины умеют это
делать, когда хотят рукою сказать: будем друзьями.
Никто никогда не видал Лизы такою оживленною и детски веселою, как она
была в этот вечер.
"Глава двадцать восьмая. ГЛАВА БЕЗ НАЗВАНИЯ"
Пост кончался, была страстная неделя. Погода стояла прекрасная: дни
светлые, тихие и теплые. Снег весь подернулся черным тюлем, и местами
показались большие прогалины, особенно по взлобочкам. Проходные дорожки, с
которых зимою изредка сгребали лишний снег, совсем почернели и лежали
черными лентами. Но зато шаг со двора -- окунешься в воду, которою взялся
снег. Ездить можно было только по шоссе. Мужички копались на дворах, ладя
бороны до сохи, ребятишки пропускали ручейки, которыми стекали в речку все
плодотворные соки из наваленных посреди двора навозных куч. Запах навоза
стоял над деревнями. Сред дня казалось, что дворы топятся, -- так густы были
поднимавшиеся с них испарения. Но это никому не вредило, ни людям, ни
животным, а петухи, стоя на самом верху куч теплого, дымящегося навоза,
воображали себя какими-то жрецами. Они важно топорщили свои перья,
потряхивали красными гребнями и, важно закинув головы, возглашали: ``Да
здравствует весна, да здравствуют куры!``
-- Из этого кочета прок будет; ты его, этого кочета, береги, --
опираясь на вилы, говорил жене мужик, показывая на гуляющего по парному
навозу петуха. -- Это настоящая птица, ласковая к курам, а того,
рябенького-то, беспременно надыть его зарезать к празднику: как есть он
пустой петух совсем, все по углам один слоняется. И мужик, плюнув на руки,
снова ковырял вилами; баба, пошевеливая плечами и понявой, шла в сени, а
обреченный в лапшу стоик поправлял свои бурды.
Отлично чувствуешь себя в эту пору в деревне, хотя и живешь, зная, что
за ворота двора ступить некуда. Природа облегает человека зажорами и, по
народному выражению, не река уже топит, а лужа.
Была такая пора в Мереве. Река Саванка поднялась, вспучилась, но лед
еще не трогался. Все ставни в бахаревском доме были открыты, и в некоторых
окнах отворены форточки. На дворе
минут раздавалось:
-- Ох! ха, ха, ха! ох, ха, ха, ха!
Няня была слишком умна, чтобы сердиться, но и не хотела не заявить,
хоть шутя, своего неудовольствия доктору. Поднимаясь, она сказала:
-- Вот тебе, вертопрах ты этакой!
И дала весьма изрядную затрещину подвернувшемуся Юстину Помаде.
-- О, черт возьми, однако что же это такое в самом деле? -- вскрикнул
Помада, выходя из роли комического лица в балете.
Общий хохот возобновился.
-- Прости, батюшка, я ведь совсем не тебя хотела, -- говорила старуха,
обнимая и целуя ни в чем не повинного Помаду.
За полночь, уже с шапкою в руке, дьякон, проходя мимо фортепьяно, не
вытерпел, еще присел и запел, сам себе аккомпанируя:
Сижу на бекете,
Вижу все на свете.
О Зевес! Помилуй меня и ее!
-- О Зевес! Помилуй меня и ее! -- подхватили все хором. Дьякон допел
всю эту песенку с моральным припевом и, при последнем куплете изменив этот
припев в слова: ``О Зевес! Помилуй Сашеньку мою!``, поцеловал у жены руку и
решительно закрыл фортепьяно.
-- Полно, набесились, -- сказал он. Все стали прощаться.
-- Прощайте, -- сказал доктор, протягивая руку Бахаревой.
Лиза ответила:
-- До свидания, доктор, -- и пожала его руку так, как женщины умеют это
делать, когда хотят рукою сказать: будем друзьями.
Никто никогда не видал Лизы такою оживленною и детски веселою, как она
была в этот вечер.
"Глава двадцать восьмая. ГЛАВА БЕЗ НАЗВАНИЯ"
Пост кончался, была страстная неделя. Погода стояла прекрасная: дни
светлые, тихие и теплые. Снег весь подернулся черным тюлем, и местами
показались большие прогалины, особенно по взлобочкам. Проходные дорожки, с
которых зимою изредка сгребали лишний снег, совсем почернели и лежали
черными лентами. Но зато шаг со двора -- окунешься в воду, которою взялся
снег. Ездить можно было только по шоссе. Мужички копались на дворах, ладя
бороны до сохи, ребятишки пропускали ручейки, которыми стекали в речку все
плодотворные соки из наваленных посреди двора навозных куч. Запах навоза
стоял над деревнями. Сред дня казалось, что дворы топятся, -- так густы были
поднимавшиеся с них испарения. Но это никому не вредило, ни людям, ни
животным, а петухи, стоя на самом верху куч теплого, дымящегося навоза,
воображали себя какими-то жрецами. Они важно топорщили свои перья,
потряхивали красными гребнями и, важно закинув головы, возглашали: ``Да
здравствует весна, да здравствуют куры!``
-- Из этого кочета прок будет; ты его, этого кочета, береги, --
опираясь на вилы, говорил жене мужик, показывая на гуляющего по парному
навозу петуха. -- Это настоящая птица, ласковая к курам, а того,
рябенького-то, беспременно надыть его зарезать к празднику: как есть он
пустой петух совсем, все по углам один слоняется. И мужик, плюнув на руки,
снова ковырял вилами; баба, пошевеливая плечами и понявой, шла в сени, а
обреченный в лапшу стоик поправлял свои бурды.
Отлично чувствуешь себя в эту пору в деревне, хотя и живешь, зная, что
за ворота двора ступить некуда. Природа облегает человека зажорами и, по
народному выражению, не река уже топит, а лужа.
Была такая пора в Мереве. Река Саванка поднялась, вспучилась, но лед
еще не трогался. Все ставни в бахаревском доме были открыты, и в некоторых
окнах отворены форточки. На дворе