города. Дом Рудневых - большой ветхий дом доекатерининской
постройки, со львами на воротах, с широким подъездным двором и с массивными
белыми колоннами у парадного, - круглый год с утра до поздней ночи кишел
народом. Приезжали без всякого предупреждения, "сюрпризом", какие-то соседи
по наровчатскому или инсарскому имению, какие-то дальние родственники,
которых до сих пор никто в глаза не видал и не слыхал об их существовании,
- и гостили по месяцам. К Аркаше и Мите десятками ходили товарищи, менявшие
с годами свою оболочку, сначала гимназистами и кадетами, потом юнкерами и
студентами и, наконец, безусыми офицерами или щеголеватыми, преувеличенно
серьезными помощниками присяжных поверенных. Девочек постоянно навещали
подруги всевозможных возрастов, начиная от Катиных сверстниц, приводивших с
собою в гости своих кукол, и кончая приятельницами Лидии, которые говорили
о Марксе и об аграрной системе и вместе с Лидией стремились на высшие
женские курсы. На праздниках, когда вся эта веселая, задорная молодежь
собиралась в громадном рудневском доме, вместе с нею надолго водворялась
атмосфера какой-то общей наивной, поэтической и шаловливой влюбленности.
Эти дни бывали днями полной анархии, приводившей в отчаяние прислугу. Все
условные понятия о времени, разграниченном, "как у людей", чаем, завтраком,
обедом и ужином, смешивались в шумной и беспорядочной суете. В то время
когда одни кончали обедать, другие только что начинали пить утренний чай, а
третьи целый день пропадали на катке в Зоологическом саду, куда забирали с
собой гору бутербродов. Со стола никогда не убирали, и буфет стоял открытым
с утра до вечера. Несмотря на это, случалось, что молодежь, проголодавшись
совсем в неуказанное время, после коньков или поездки на балаганы,
отправляла на кухню депутацию к Акинфычу с просьбой приготовить "что-нибудь
вкусненькое". Старый пьяница, но глубокий знаток своего дела, Акинфыч
сначала обыкновенно долго не соглашался и ворчал на депутацию. Тогда в ход
пускалась тонкая лесть: говорили, что теперь уже перевелись в Москве
хорошие повара, что только у стариков и сохранилось еще неприкосновенным
уважение к святости кулинарного искусства и так далее. Кончалось тем, что
задетый за живое Акинфыч сдавался и, пробуя на большом пальце острие ножа,
говорил с напускной суровостью:
- Ладно уж, ладно... будет петь-то... Сколько вас там, галчата?
Ирина Алексеевна Руднева - хозяйка дома - почти никогда не выходила из
своих комнат, кроме особенно торжественных, официальных случаев. Урожденная
княжна Ознобишина, последний отпрыск знатного и богатого рода, она раз
навсегда решила, что общество ее мужа и детей слишком "мескинно"^1 и
"брютально"^2, и потому равнодушно "иньорировала" его, развлекаясь визитами
к архиереям и поддержанием знакомства с такими же, как она сама,
окаменелыми потомками родов, уходящих в седую древность. Впрочем, мужа
своего Ирина Алексеевна не уставала даже и теперь тайно, но мучительно
ревновать. И она, вероятно, имела для этого основания, так как Аркадий
Николаевич, известный всей Москве гурман, игрок и щедрый покровитель
балетного искусства, до сих пор еще, несмотря на свои пятьдесят с лишком
лет, не утратил заслуженной репутации дамского угодника, поклонника и
покорителя. Даже и теперь его можно было назвать красавцем, когда он,
опоздав на десять минут к началу действия и обращая на себя общее внимание,
входил в зрительную залу Большого театра - элегантный и самоуверенный, с
гордо пост
постройки, со львами на воротах, с широким подъездным двором и с массивными
белыми колоннами у парадного, - круглый год с утра до поздней ночи кишел
народом. Приезжали без всякого предупреждения, "сюрпризом", какие-то соседи
по наровчатскому или инсарскому имению, какие-то дальние родственники,
которых до сих пор никто в глаза не видал и не слыхал об их существовании,
- и гостили по месяцам. К Аркаше и Мите десятками ходили товарищи, менявшие
с годами свою оболочку, сначала гимназистами и кадетами, потом юнкерами и
студентами и, наконец, безусыми офицерами или щеголеватыми, преувеличенно
серьезными помощниками присяжных поверенных. Девочек постоянно навещали
подруги всевозможных возрастов, начиная от Катиных сверстниц, приводивших с
собою в гости своих кукол, и кончая приятельницами Лидии, которые говорили
о Марксе и об аграрной системе и вместе с Лидией стремились на высшие
женские курсы. На праздниках, когда вся эта веселая, задорная молодежь
собиралась в громадном рудневском доме, вместе с нею надолго водворялась
атмосфера какой-то общей наивной, поэтической и шаловливой влюбленности.
Эти дни бывали днями полной анархии, приводившей в отчаяние прислугу. Все
условные понятия о времени, разграниченном, "как у людей", чаем, завтраком,
обедом и ужином, смешивались в шумной и беспорядочной суете. В то время
когда одни кончали обедать, другие только что начинали пить утренний чай, а
третьи целый день пропадали на катке в Зоологическом саду, куда забирали с
собой гору бутербродов. Со стола никогда не убирали, и буфет стоял открытым
с утра до вечера. Несмотря на это, случалось, что молодежь, проголодавшись
совсем в неуказанное время, после коньков или поездки на балаганы,
отправляла на кухню депутацию к Акинфычу с просьбой приготовить "что-нибудь
вкусненькое". Старый пьяница, но глубокий знаток своего дела, Акинфыч
сначала обыкновенно долго не соглашался и ворчал на депутацию. Тогда в ход
пускалась тонкая лесть: говорили, что теперь уже перевелись в Москве
хорошие повара, что только у стариков и сохранилось еще неприкосновенным
уважение к святости кулинарного искусства и так далее. Кончалось тем, что
задетый за живое Акинфыч сдавался и, пробуя на большом пальце острие ножа,
говорил с напускной суровостью:
- Ладно уж, ладно... будет петь-то... Сколько вас там, галчата?
Ирина Алексеевна Руднева - хозяйка дома - почти никогда не выходила из
своих комнат, кроме особенно торжественных, официальных случаев. Урожденная
княжна Ознобишина, последний отпрыск знатного и богатого рода, она раз
навсегда решила, что общество ее мужа и детей слишком "мескинно"^1 и
"брютально"^2, и потому равнодушно "иньорировала" его, развлекаясь визитами
к архиереям и поддержанием знакомства с такими же, как она сама,
окаменелыми потомками родов, уходящих в седую древность. Впрочем, мужа
своего Ирина Алексеевна не уставала даже и теперь тайно, но мучительно
ревновать. И она, вероятно, имела для этого основания, так как Аркадий
Николаевич, известный всей Москве гурман, игрок и щедрый покровитель
балетного искусства, до сих пор еще, несмотря на свои пятьдесят с лишком
лет, не утратил заслуженной репутации дамского угодника, поклонника и
покорителя. Даже и теперь его можно было назвать красавцем, когда он,
опоздав на десять минут к началу действия и обращая на себя общее внимание,
входил в зрительную залу Большого театра - элегантный и самоуверенный, с
гордо пост