лекой, привычной,
любимой жизни. Но у него выходит что-то слишком простое, бледное и
неинтересное.
- Вижу я, будто бы я, значит, у себя в деревне. И как будто бы вечер... И
все мне скрозь видно... то есть так видно, так видно, точно и не во сне...
- Н-на... это бывает, - равнодушно и небрежно вставляет другой солдат,
почесывая щеку.
- А я сам как будто бы еду верхом на лошади... на мерине... Есть у нас
такой мерин белый, годов двадцать ему небось будет... Может, уж поколел
теперь...
- Лошадь видеть - это означает ложь... Омманет тебя кто-нибудь, - замечает
солдат.
- А я будто бы еду на мерине, и все мне скрозь видно... Ну вот просто как
наяву... То есть такой это чудный сон мне приставился...
- Н-на... разные сны бывают, - лениво вставляет солдат. - Одначе прощенья
просим, - говорит он, подымаясь со сруба. - У нас фитьфебель - черт, по
ночам шляется. До свиданья вам.
- До свиданьичка... Ночь-то, ночь какая... ах ты, господи боже мой... зги
не видно.
Со свежего воздуха казарменная атмосфера в первые минуты кажется просто
невыносимой. Воздух весь пропитан тяжелыми человеческими испарениями, едким
дымом махорки, кислой затхлостью шинельного сукна и густым запахом
невыпеченного хлеба. Люди спят неспокойно, мечутся, стонут и так храпят,
как будто бы им каждый вздох стоит громадных усилий. Когда Меркулов
проходит третьим взводом, какой-то солдат быстро вскакивает и садится на
нарах. Он несколько секунд дико озирается вокруг, точно в недоумении, и
долго чавкает губами. Потом он начинает яростно скрести пятерней: сначала
голову, затем грудь, и вдруг, точно подкошенный сном, мгновенно падает на
бок. Другой деревянным и хриплым голосом быстро бормочет длинную фразу.
Меркулов прислушивается с суеверным страхом и разбирает отдельные слова:
"Не обрывай... Завяжи узлом!.. Узлом завяжи, говорят тебе!.." В бреде,
раздающемся среди ночи, всегда есть что-то ужасное для Меркулова. Ему
кажется, что эти отрывочные, внезапные слова произносит не человек, а
кто-то другой, незримый, вселившийся в его душу и овладевший ею.
Часы по-прежнему тикают неровно, точно задерживая второй удар, но стрелки
их, по-видимому, остались все в том же положении. В голове Меркулова вдруг
проносится дикое, нелепое, фантастическое предположение, что, может быть,
время совсем остановилось и что целые месяцы, целые года - вечно будет
длиться эта ночь; будут так же тяжело дышать и бредить спящие, так же
тускло будут светить умирающие ночники, так же равнодушно и медлительно
стучать маятник. Это темное, быстрое, непонятное самому Меркулову ощущение
переполняет его душу злобой и тоской. И он грозит в пространство крепко
сжатым кулаком и шепчет, не раскрывая стиснутых челюстей:
- У-у, дьяволы!.. Погодите ужотко!
Он опять садится на то же самое место, между течкой и ружейной пирамидкой,
и почти тотчас же мягко и нежно сжимает его виски дремота. "О чем? О чем я
теперь? - спрашивает себя шепотом Меркулов, зная, что теперь в его власти
вызвать перед глазами что-то очень приятное и знакомое. - Ах, да!
Деревня... речка... А ну-ка, ну-ка... Ну, пожалуйста, ну, прошу тебя..."
И снова змеится в зеленой свежей траве речка, то скрываясь за бархатными
холмами, то опять блестя своей зеркальной грудью, снова тянется широкая,
черная, изрытая дорога, благоухает талая земля, розовеет вода в полях,
ветер с ласковой, теплой улыбкой обвевает лицо, и снова Меркулов
покачивается мерно взад и вперед на остром лошадином хребте, между т
любимой жизни. Но у него выходит что-то слишком простое, бледное и
неинтересное.
- Вижу я, будто бы я, значит, у себя в деревне. И как будто бы вечер... И
все мне скрозь видно... то есть так видно, так видно, точно и не во сне...
- Н-на... это бывает, - равнодушно и небрежно вставляет другой солдат,
почесывая щеку.
- А я сам как будто бы еду верхом на лошади... на мерине... Есть у нас
такой мерин белый, годов двадцать ему небось будет... Может, уж поколел
теперь...
- Лошадь видеть - это означает ложь... Омманет тебя кто-нибудь, - замечает
солдат.
- А я будто бы еду на мерине, и все мне скрозь видно... Ну вот просто как
наяву... То есть такой это чудный сон мне приставился...
- Н-на... разные сны бывают, - лениво вставляет солдат. - Одначе прощенья
просим, - говорит он, подымаясь со сруба. - У нас фитьфебель - черт, по
ночам шляется. До свиданья вам.
- До свиданьичка... Ночь-то, ночь какая... ах ты, господи боже мой... зги
не видно.
Со свежего воздуха казарменная атмосфера в первые минуты кажется просто
невыносимой. Воздух весь пропитан тяжелыми человеческими испарениями, едким
дымом махорки, кислой затхлостью шинельного сукна и густым запахом
невыпеченного хлеба. Люди спят неспокойно, мечутся, стонут и так храпят,
как будто бы им каждый вздох стоит громадных усилий. Когда Меркулов
проходит третьим взводом, какой-то солдат быстро вскакивает и садится на
нарах. Он несколько секунд дико озирается вокруг, точно в недоумении, и
долго чавкает губами. Потом он начинает яростно скрести пятерней: сначала
голову, затем грудь, и вдруг, точно подкошенный сном, мгновенно падает на
бок. Другой деревянным и хриплым голосом быстро бормочет длинную фразу.
Меркулов прислушивается с суеверным страхом и разбирает отдельные слова:
"Не обрывай... Завяжи узлом!.. Узлом завяжи, говорят тебе!.." В бреде,
раздающемся среди ночи, всегда есть что-то ужасное для Меркулова. Ему
кажется, что эти отрывочные, внезапные слова произносит не человек, а
кто-то другой, незримый, вселившийся в его душу и овладевший ею.
Часы по-прежнему тикают неровно, точно задерживая второй удар, но стрелки
их, по-видимому, остались все в том же положении. В голове Меркулова вдруг
проносится дикое, нелепое, фантастическое предположение, что, может быть,
время совсем остановилось и что целые месяцы, целые года - вечно будет
длиться эта ночь; будут так же тяжело дышать и бредить спящие, так же
тускло будут светить умирающие ночники, так же равнодушно и медлительно
стучать маятник. Это темное, быстрое, непонятное самому Меркулову ощущение
переполняет его душу злобой и тоской. И он грозит в пространство крепко
сжатым кулаком и шепчет, не раскрывая стиснутых челюстей:
- У-у, дьяволы!.. Погодите ужотко!
Он опять садится на то же самое место, между течкой и ружейной пирамидкой,
и почти тотчас же мягко и нежно сжимает его виски дремота. "О чем? О чем я
теперь? - спрашивает себя шепотом Меркулов, зная, что теперь в его власти
вызвать перед глазами что-то очень приятное и знакомое. - Ах, да!
Деревня... речка... А ну-ка, ну-ка... Ну, пожалуйста, ну, прошу тебя..."
И снова змеится в зеленой свежей траве речка, то скрываясь за бархатными
холмами, то опять блестя своей зеркальной грудью, снова тянется широкая,
черная, изрытая дорога, благоухает талая земля, розовеет вода в полях,
ветер с ласковой, теплой улыбкой обвевает лицо, и снова Меркулов
покачивается мерно взад и вперед на остром лошадином хребте, между т