дный. К нему кинулись,
окружили, тискали его, мяли, совали ему кружки с пивом. Но внезапно тот же
голос крикнул:
- Братцы, рука-то!
Все вдруг замолкли. Левая рука у Сашки, скрюченная и точно смятая, была
приворочена локтем к боку. Она, очевидно, не сгибалась и не разгибалась, а
пальцы торчали навсегд около подбородка.
- Что это у тебя, товарищ? - спросил, наконец, волосатый боцман из
"Русского общества".
-Э, глупости...там какое-то сухожилие или что,- ответил Сашка беспечно.
- Та-а-к...
Опять все помолчали.
- Значит, и "Чабану" теперь конец? - спросил боцман участливо.
- "Чабану"? - переспросил Сашка, и глаза его заиграли. - Эй, ты! -
приказал он с обычной уверенностью аккомпаниатору. - "Чабана" ! Эйн, цвей,
дрей!
Пианист зачастил веселую пляску, недоверчиво оглядываясь назад. Но
Сашка здоровой рукой вынул из кармана какой-то небольшой, в ладонь
величиной, продолговатый черный инструмент с отростком, вставил этот
отросток в рот и, весь изогнувшись налево, насколько ему это позволяла
изуродованная, неподвижная рука, вдруг засвистел на окарине огдушительно
веселого "Чабана".
- Хо-хо-хо! - раскатились радостным смехом эрители.
- Черт! - воскликнул боцман и совсем неожиданно для самого себя сделал
ловкую выходку и пустился выделывать дробные коленца. Подхваченные его
порывом, заплясали гости, женщины и мужчины. Даже лакеи, стараясь не терять
достоинства, с улыбкой перебирали на месте ногами. Даже мадам Иванова, забыв
обязанности капитана на вахте, качала головой в такт огненной пляске и
слегка прищелкивала пальцами. И, может быть, даже сам старый, ноздреватый,
источенный временем Гамбринус пошевеливал бровями, весело глядя на улицу, и
казалось, что из рук изувеченного, скрючившегося Сашки жалкая, наивная
свистулька пела на языке, к сожалению, еще не понятном ни для друзей
Гамбринуса, ни для самого Сашки:
- Ничего! Человека можно искалечить, но искусство все перетерпит и все
победит.
окружили, тискали его, мяли, совали ему кружки с пивом. Но внезапно тот же
голос крикнул:
- Братцы, рука-то!
Все вдруг замолкли. Левая рука у Сашки, скрюченная и точно смятая, была
приворочена локтем к боку. Она, очевидно, не сгибалась и не разгибалась, а
пальцы торчали навсегд около подбородка.
- Что это у тебя, товарищ? - спросил, наконец, волосатый боцман из
"Русского общества".
-Э, глупости...там какое-то сухожилие или что,- ответил Сашка беспечно.
- Та-а-к...
Опять все помолчали.
- Значит, и "Чабану" теперь конец? - спросил боцман участливо.
- "Чабану"? - переспросил Сашка, и глаза его заиграли. - Эй, ты! -
приказал он с обычной уверенностью аккомпаниатору. - "Чабана" ! Эйн, цвей,
дрей!
Пианист зачастил веселую пляску, недоверчиво оглядываясь назад. Но
Сашка здоровой рукой вынул из кармана какой-то небольшой, в ладонь
величиной, продолговатый черный инструмент с отростком, вставил этот
отросток в рот и, весь изогнувшись налево, насколько ему это позволяла
изуродованная, неподвижная рука, вдруг засвистел на окарине огдушительно
веселого "Чабана".
- Хо-хо-хо! - раскатились радостным смехом эрители.
- Черт! - воскликнул боцман и совсем неожиданно для самого себя сделал
ловкую выходку и пустился выделывать дробные коленца. Подхваченные его
порывом, заплясали гости, женщины и мужчины. Даже лакеи, стараясь не терять
достоинства, с улыбкой перебирали на месте ногами. Даже мадам Иванова, забыв
обязанности капитана на вахте, качала головой в такт огненной пляске и
слегка прищелкивала пальцами. И, может быть, даже сам старый, ноздреватый,
источенный временем Гамбринус пошевеливал бровями, весело глядя на улицу, и
казалось, что из рук изувеченного, скрючившегося Сашки жалкая, наивная
свистулька пела на языке, к сожалению, еще не понятном ни для друзей
Гамбринуса, ни для самого Сашки:
- Ничего! Человека можно искалечить, но искусство все перетерпит и все
победит.