азрази меня бог - в пяти местах была и ни одного
тапера не застала. Вот нашла этого мальца, да уж и сама не знаю, годится
ли. Убей меня бог, только один и остался. Божится, что играл на вечерах и
на свадьбах, а я почему могу знать...
Между тем маленькая фигурка, освободившись от своего башлыка и пальто,
оказалась бледным, очень худощавым мальчиком в подержанном мундирчике
реального училища. Понимая, что речь идет о нем, он в неловкой
выжидательной позе держался в своем углу, не решаясь подойти ближе.
Наблюдательная Таня, бросив на него украдкой несколько взглядов, сразу
определила про себя, что этот мальчик застенчив, беден и самолюбив. Лицо у
него было некрасивое, но выразительное и с очень тонкими чертами; несколько
наивный вид ему придавали вихры темных волос, завивающихся "гнездышками" по
обеим сторонам высокого лба, но большие серые глаза - слишком большие для
такого худенького детского лица - смотрели умно, твердо и не по-детски
серьезно. По первому впечатлению мальчику можно было дать лет одиннадцать -
двенадцать.
Татьяна сделала к нему несколько шагов и, сама стесняясь не меньше его,
спросила нерешительно:
- Вы говорите, что вам уже приходилось... играть на вечерах?
- Да... я играл, - ответил он голосом, несколько сиплым от мороза и от
робости. - Вам, может быть, оттого кажется, что я такой маленький...
- Ах нет, вовсе не это... Вам ведь лет тринадцать, должно быть?
- Четырнадцать-с.
- Это, конечно, все равно. Но я боюсь, что без привычки вам будет тяжело.
Мальчик откашлялся.
- О нет, не беспокойтесь... Я уже привык к этому. Мне случалось играть по
целым вечерам, почти не переставая...
Таня вопросительно посмотрела на старшую сестру, Лидия Аркадьевна,
отличавшаяся странным бессердечием по отношению ко всему загнанному,
подвластному и приниженному, спросила со своей обычной презрительной миной:
- Вы умеете, молодой человек, играть кадриль?
Мальчик качнулся туловищем вперед, что должно было означать поклон.
- Умею-с.
- И вальс умеете?
- Да-с.
- Может быть, и польку тоже?
Мальчик вдруг густо покраснел, но ответил сдержанным тоном:
- Да, и польку тоже.
- А лансье? - продолжала дразнить его Лидия.
- Laissez donc, Lidie, vous etes impossible^5, - строго заметила Татьяна
Аркадьевна.
Большие глаза мальчика вдруг блеснули гневом и насмешкой. Даже напряженная
неловкость его позы внезапно исчезла.
- Если вам угодно, mademoiselle, - резко повернулся он к Лидии, - то, кроме
полек и кадрилей, я играю еще все сонаты Бетховена, вальсы Шопена и
рапсодии Листа.
- Воображаю! - деланно, точно актриса на сцене, уронила Лидия, задетая этим
самоуверенным ответом.
Мальчик перевел глаза на Таню, в которой он инстинктивно угадал заступницу,
и теперь эти огромные глаза приняли умоляющее выражение.
- Пожалуйста, прошу вас... позвольте мне что-нибудь сыграть...
Чуткая Таня поняла, как больно затронула Лидия самолюбие мальчика, и ей
стало жалко его. А Тина даже запрыгала на месте и захлопала в ладоши от
радости, что эта противная гордячка Лидия сейчас получит щелчок.
- Конечно, Танечка, конечно, пускай сыграет, - упрашивала она сестру и
вдруг со своей обычной стремительностью, схватив за руку маленького
пианиста, она потащила его в залу, повторяя: - Ничего, ничего... Вы
сыграете, и она останется с носом... Ничего, ничего.
Неожиданное появление Тины, влекшей на буксире застенчиво улыбавшегося
реалистика, произвело общее недоумение. Взрослые один
тапера не застала. Вот нашла этого мальца, да уж и сама не знаю, годится
ли. Убей меня бог, только один и остался. Божится, что играл на вечерах и
на свадьбах, а я почему могу знать...
Между тем маленькая фигурка, освободившись от своего башлыка и пальто,
оказалась бледным, очень худощавым мальчиком в подержанном мундирчике
реального училища. Понимая, что речь идет о нем, он в неловкой
выжидательной позе держался в своем углу, не решаясь подойти ближе.
Наблюдательная Таня, бросив на него украдкой несколько взглядов, сразу
определила про себя, что этот мальчик застенчив, беден и самолюбив. Лицо у
него было некрасивое, но выразительное и с очень тонкими чертами; несколько
наивный вид ему придавали вихры темных волос, завивающихся "гнездышками" по
обеим сторонам высокого лба, но большие серые глаза - слишком большие для
такого худенького детского лица - смотрели умно, твердо и не по-детски
серьезно. По первому впечатлению мальчику можно было дать лет одиннадцать -
двенадцать.
Татьяна сделала к нему несколько шагов и, сама стесняясь не меньше его,
спросила нерешительно:
- Вы говорите, что вам уже приходилось... играть на вечерах?
- Да... я играл, - ответил он голосом, несколько сиплым от мороза и от
робости. - Вам, может быть, оттого кажется, что я такой маленький...
- Ах нет, вовсе не это... Вам ведь лет тринадцать, должно быть?
- Четырнадцать-с.
- Это, конечно, все равно. Но я боюсь, что без привычки вам будет тяжело.
Мальчик откашлялся.
- О нет, не беспокойтесь... Я уже привык к этому. Мне случалось играть по
целым вечерам, почти не переставая...
Таня вопросительно посмотрела на старшую сестру, Лидия Аркадьевна,
отличавшаяся странным бессердечием по отношению ко всему загнанному,
подвластному и приниженному, спросила со своей обычной презрительной миной:
- Вы умеете, молодой человек, играть кадриль?
Мальчик качнулся туловищем вперед, что должно было означать поклон.
- Умею-с.
- И вальс умеете?
- Да-с.
- Может быть, и польку тоже?
Мальчик вдруг густо покраснел, но ответил сдержанным тоном:
- Да, и польку тоже.
- А лансье? - продолжала дразнить его Лидия.
- Laissez donc, Lidie, vous etes impossible^5, - строго заметила Татьяна
Аркадьевна.
Большие глаза мальчика вдруг блеснули гневом и насмешкой. Даже напряженная
неловкость его позы внезапно исчезла.
- Если вам угодно, mademoiselle, - резко повернулся он к Лидии, - то, кроме
полек и кадрилей, я играю еще все сонаты Бетховена, вальсы Шопена и
рапсодии Листа.
- Воображаю! - деланно, точно актриса на сцене, уронила Лидия, задетая этим
самоуверенным ответом.
Мальчик перевел глаза на Таню, в которой он инстинктивно угадал заступницу,
и теперь эти огромные глаза приняли умоляющее выражение.
- Пожалуйста, прошу вас... позвольте мне что-нибудь сыграть...
Чуткая Таня поняла, как больно затронула Лидия самолюбие мальчика, и ей
стало жалко его. А Тина даже запрыгала на месте и захлопала в ладоши от
радости, что эта противная гордячка Лидия сейчас получит щелчок.
- Конечно, Танечка, конечно, пускай сыграет, - упрашивала она сестру и
вдруг со своей обычной стремительностью, схватив за руку маленького
пианиста, она потащила его в залу, повторяя: - Ничего, ничего... Вы
сыграете, и она останется с носом... Ничего, ничего.
Неожиданное появление Тины, влекшей на буксире застенчиво улыбавшегося
реалистика, произвело общее недоумение. Взрослые один