бодрствующему, живому человеку, посмотреть на его лицо или
хоть послушать его голос.
- Эй, землячок! - окликает Меркулов невидимого в темноте солдата. - А нет
ли у вас, землячок, спички?
- Кажись, должны быть, - отвечает с крыльца глухой и сиплый голос. -
Постой... я сейчас...
И Меркулов слышит, как солдат долго охлопывает себя по карманам и как,
наконец, тарахтят в коробке найденные спички.
Оба солдата сходятся на середине между обеими казармами, у колодца,
отыскивая друг друга по звуку сапог, шлепающих по мокрой скользкой глине.
- Вот вам спички, - говорит солдат, и так как Меркулов не может сразу найти
его протянутой руки, то он слегка погромыхивает коробкой.
Но Меркулову спички вовсе не нужны, - он не курит, ему только хотелось хоть
минуту побыть около живого человека, не охваченного этой странной,
сверхъестественной силой сна.
- Спасибо вам, - говорит Меркулов, - мне только парочку. У меня в казарме
есть коробка, да вот спички-то, признаться, вышли.
Оба солдата заходят под высокий навес, устроенный над колодцем. Меркулов
для чего-то трогает огромное деревянное колесо, приводящее в движение вал.
Колесо жалобно скрипит и делает мягкий размах. Солдаты облокачиваются на
верхний сруб колодца и, свесив вниз головы, пристально глядят в зияющую
темноту.
- Спать хочется, братец мой, - страсть! - говорит Меркулов и громко зевает.
Зевает тотчас же и другой солдат. Их голоса и зевки глухо, раскатисто и
усиленно отдаются в пустоте глубокого колодца.
- Час, должно, первый в начале? - спрашивает нехотя, вялым голосом солдат
пятой роты. - Вы с какого года?
По изменившемуся звуку голоса Меркулов догадывается, что солдат повернулся
к нему лицом. Повертывается и Меркулов, но в темноте не видит даже фигуры
своего собеседника.
- Я с девяностого. А вы?
- И я с девяностого. Вы - тоже орлоцкие?
- Мы - кромские, - отвечает Меркулов. - Наша деревня Мокрые Верхи
прозывается. Может, слышали?
- Не... Мы дальние... мы из-под самого Ельца. И скука же, братец ты мой! -
Последние слова он произносит вместе с зевком, глухим, нутряным голосом и
неразборчиво, так что у него выходит: "ы гугу ы аатец ты мой!"
Оба они замолкают на некоторое время. Солдат, из Ельца плюет сквозь зубы
прямо в колодец. Проходит около десяти секунд, в течение которых Меркулов с
любопытством прислушивается, наклонив голову набок. Вдруг из темноты
доносится необычно чистый и ясный - точно удар двух гладких камней друг о
друга - звук шлепка.
- И глыбоко же тута! - говорит солдат иэ Ельца и опять плюет в колодец.
- Грех в воду плевать. Не годится это, - поучительно замечает Меркулов и
тотчас же сам плюет в свою очередь.
Обоих солдат чрезвычайно занимает то, что между плевком и звуком,
раздающимся потом из колодца, проходит так много времени.
- А что, ежели туда сигануть? - вдруг спрашивает солдат из Ельца. - Небось,
покамест долетишь, так об стенки головой изобьешься?
- Как не избиться... Изобьешся, - уверенно отзывается Меркулов. - В лучшем
виде изобьешься.
- Бяда! - говорит другой солдат, и Меркулов догадывается, что он качает
головой.
Опять наступает долгое молчание, и опять солдаты плюют в колодец. Вдруг
Меркулов оживляется:
- Вот штука-то была, братец мой! Сижу я сейчас в казарме и того...
задремал, должно быть, немножко... И какой мне это... чудной сон приснился.
Ему хочется рассказать свой сон со всей прелестью мелких поэтических
подробностей, с чарующим ароматом родной земли и да
хоть послушать его голос.
- Эй, землячок! - окликает Меркулов невидимого в темноте солдата. - А нет
ли у вас, землячок, спички?
- Кажись, должны быть, - отвечает с крыльца глухой и сиплый голос. -
Постой... я сейчас...
И Меркулов слышит, как солдат долго охлопывает себя по карманам и как,
наконец, тарахтят в коробке найденные спички.
Оба солдата сходятся на середине между обеими казармами, у колодца,
отыскивая друг друга по звуку сапог, шлепающих по мокрой скользкой глине.
- Вот вам спички, - говорит солдат, и так как Меркулов не может сразу найти
его протянутой руки, то он слегка погромыхивает коробкой.
Но Меркулову спички вовсе не нужны, - он не курит, ему только хотелось хоть
минуту побыть около живого человека, не охваченного этой странной,
сверхъестественной силой сна.
- Спасибо вам, - говорит Меркулов, - мне только парочку. У меня в казарме
есть коробка, да вот спички-то, признаться, вышли.
Оба солдата заходят под высокий навес, устроенный над колодцем. Меркулов
для чего-то трогает огромное деревянное колесо, приводящее в движение вал.
Колесо жалобно скрипит и делает мягкий размах. Солдаты облокачиваются на
верхний сруб колодца и, свесив вниз головы, пристально глядят в зияющую
темноту.
- Спать хочется, братец мой, - страсть! - говорит Меркулов и громко зевает.
Зевает тотчас же и другой солдат. Их голоса и зевки глухо, раскатисто и
усиленно отдаются в пустоте глубокого колодца.
- Час, должно, первый в начале? - спрашивает нехотя, вялым голосом солдат
пятой роты. - Вы с какого года?
По изменившемуся звуку голоса Меркулов догадывается, что солдат повернулся
к нему лицом. Повертывается и Меркулов, но в темноте не видит даже фигуры
своего собеседника.
- Я с девяностого. А вы?
- И я с девяностого. Вы - тоже орлоцкие?
- Мы - кромские, - отвечает Меркулов. - Наша деревня Мокрые Верхи
прозывается. Может, слышали?
- Не... Мы дальние... мы из-под самого Ельца. И скука же, братец ты мой! -
Последние слова он произносит вместе с зевком, глухим, нутряным голосом и
неразборчиво, так что у него выходит: "ы гугу ы аатец ты мой!"
Оба они замолкают на некоторое время. Солдат, из Ельца плюет сквозь зубы
прямо в колодец. Проходит около десяти секунд, в течение которых Меркулов с
любопытством прислушивается, наклонив голову набок. Вдруг из темноты
доносится необычно чистый и ясный - точно удар двух гладких камней друг о
друга - звук шлепка.
- И глыбоко же тута! - говорит солдат иэ Ельца и опять плюет в колодец.
- Грех в воду плевать. Не годится это, - поучительно замечает Меркулов и
тотчас же сам плюет в свою очередь.
Обоих солдат чрезвычайно занимает то, что между плевком и звуком,
раздающимся потом из колодца, проходит так много времени.
- А что, ежели туда сигануть? - вдруг спрашивает солдат из Ельца. - Небось,
покамест долетишь, так об стенки головой изобьешься?
- Как не избиться... Изобьешся, - уверенно отзывается Меркулов. - В лучшем
виде изобьешься.
- Бяда! - говорит другой солдат, и Меркулов догадывается, что он качает
головой.
Опять наступает долгое молчание, и опять солдаты плюют в колодец. Вдруг
Меркулов оживляется:
- Вот штука-то была, братец мой! Сижу я сейчас в казарме и того...
задремал, должно быть, немножко... И какой мне это... чудной сон приснился.
Ему хочется рассказать свой сон со всей прелестью мелких поэтических
подробностей, с чарующим ароматом родной земли и да