ед на ее хребте. Ноги
лошади звучно чмокают, вылезая из грязи. Легкий ветерок чуть задевает лицо
Меркулова, принося с собой глубокий, свежий аромат земли, еще не высохшей
после снега; и хорошо, радостно на душе у Меркулова. Устал он, выбился из
сил, взодрав за нынешний день чуть ли не целую десятину земли; ноет у него
все тело, ломит руки, трудно разгибать и сгибать спину, а он, небрежно
болтая ногами, знай заливается во всю грудь:
Вы, сады-ы ль, мои са-ды!..
Ах, как хорошо ему будет сейчас, когда он уляжется в прохладной риге, на
соломе, вытянув и свободно разбросав натруженные руки и ноги!..
Голова Меркулова опять падает вниз, чуть не касаясь колен, и опять Меркулов
просыпается с приторным, томящим ощущением в груди. "Никак я вздремал? -
шепчет он в удивлении. - Вот так штука!" Ему страшно жаль только что
виденной черной весенней дороги, запаха свежей земли и нарядного отражения
прибрежных ветел в гладком зеркале речки. Но он боится спать и, чтобы
ободриться, опять начинает ходить по казарме. Ноги его замлели от долгого
сидения, и при первых шагах он совсем не чувствует их.
Проходя мимо часов, Меркулов смотрит на циферблат. Большая стрелка уперлась
прямо вверх, а маленькая отошла от нее чуть-чуть вправо. "После полуночи",
- соображает Меркулов. Он сильно зевает, быстрым движением несколько раз
кряду крестит рот и бормочет что-то вроде молитвы: "Господи... царица
небесная... еще небось часа два с половиной осталось... Святые угодники...
Петра, Алексея, Ионы, Филиппа... добропоживших отцов и братий наших..."
Керосин догорает в ночниках, и в казарме становится совсем темно. Позы у
спящих мучительно напряженные, неестественные. Должно быть, у всех на
жестких сенниках обомлели руки и затекли головы. Отовсюду, со всех сторон,
раздаются жалобные стоны, глубокие вздохи, нездоровый, захлебывающийся
храп. Что-то Зловещее, удручающее, таинственное слышится в этих
нечеловеческих звуках, идущих среди печального мрака из-под серых,
однообразных ворохов...
- На двор выттить, что ли? - говорит Меркулов самому себе вслух и медленно
идет к дверям.
На дворе - густая темень и льет не переставая мелкий, частый дождь. На
другом конце двора едва обрисовывается ряд слабо освещенных окон: это
казармы шестой и седьмой рот. Дождик глухо барабанит по крыше, стучит в
оконные стекла, стучит по меркуловской фуражке. Где-то вблизи вода бежит со
звоном и торопливым журчанием из желоба и потом плещется по каким-то
камням. Сквозь этот шум Меркулову слышатся порою странные звуки! Точно
кто-то идет к нему вдоль казарменной стены, часто и тяжело шлепая по лужам
ногами. Меркулов оборачивается в эту сторону и напрягает зрение. Шлепанье
тотчас же прекращается. Но едва Меркулов отвернется, как опять начинают
шлепать по воде грузные, спешные шаги. "Мерещится!"- решает Меркулов и
подымает кверху голову, подставляя лицо под частые капли... На небе нет ни
одной звезды...
Вдруг рядом, в казарме пятой роты, быстро раскрывается наружу входная
дверь, и дверной блок пронзительно взвизгивает на весь двор. На секунду в
слабом свете распахнутой двери мелькает фигура солдата в шинели и в шапке.
Но дверь тотчас же захлопнулась, увлекаемая снова взвизгнувшим блоком, и в
темноте нельзя даже определить ее места. Вышедший из казармы солдат стоит
на крыльце; слышно, как он крякает от свежего воздуха и сильно потирает
руками одна о другую.
"Тоже дневальный, должно быть", - думает Меркулов, и его страстно тянет
подойти к этому
лошади звучно чмокают, вылезая из грязи. Легкий ветерок чуть задевает лицо
Меркулова, принося с собой глубокий, свежий аромат земли, еще не высохшей
после снега; и хорошо, радостно на душе у Меркулова. Устал он, выбился из
сил, взодрав за нынешний день чуть ли не целую десятину земли; ноет у него
все тело, ломит руки, трудно разгибать и сгибать спину, а он, небрежно
болтая ногами, знай заливается во всю грудь:
Вы, сады-ы ль, мои са-ды!..
Ах, как хорошо ему будет сейчас, когда он уляжется в прохладной риге, на
соломе, вытянув и свободно разбросав натруженные руки и ноги!..
Голова Меркулова опять падает вниз, чуть не касаясь колен, и опять Меркулов
просыпается с приторным, томящим ощущением в груди. "Никак я вздремал? -
шепчет он в удивлении. - Вот так штука!" Ему страшно жаль только что
виденной черной весенней дороги, запаха свежей земли и нарядного отражения
прибрежных ветел в гладком зеркале речки. Но он боится спать и, чтобы
ободриться, опять начинает ходить по казарме. Ноги его замлели от долгого
сидения, и при первых шагах он совсем не чувствует их.
Проходя мимо часов, Меркулов смотрит на циферблат. Большая стрелка уперлась
прямо вверх, а маленькая отошла от нее чуть-чуть вправо. "После полуночи",
- соображает Меркулов. Он сильно зевает, быстрым движением несколько раз
кряду крестит рот и бормочет что-то вроде молитвы: "Господи... царица
небесная... еще небось часа два с половиной осталось... Святые угодники...
Петра, Алексея, Ионы, Филиппа... добропоживших отцов и братий наших..."
Керосин догорает в ночниках, и в казарме становится совсем темно. Позы у
спящих мучительно напряженные, неестественные. Должно быть, у всех на
жестких сенниках обомлели руки и затекли головы. Отовсюду, со всех сторон,
раздаются жалобные стоны, глубокие вздохи, нездоровый, захлебывающийся
храп. Что-то Зловещее, удручающее, таинственное слышится в этих
нечеловеческих звуках, идущих среди печального мрака из-под серых,
однообразных ворохов...
- На двор выттить, что ли? - говорит Меркулов самому себе вслух и медленно
идет к дверям.
На дворе - густая темень и льет не переставая мелкий, частый дождь. На
другом конце двора едва обрисовывается ряд слабо освещенных окон: это
казармы шестой и седьмой рот. Дождик глухо барабанит по крыше, стучит в
оконные стекла, стучит по меркуловской фуражке. Где-то вблизи вода бежит со
звоном и торопливым журчанием из желоба и потом плещется по каким-то
камням. Сквозь этот шум Меркулову слышатся порою странные звуки! Точно
кто-то идет к нему вдоль казарменной стены, часто и тяжело шлепая по лужам
ногами. Меркулов оборачивается в эту сторону и напрягает зрение. Шлепанье
тотчас же прекращается. Но едва Меркулов отвернется, как опять начинают
шлепать по воде грузные, спешные шаги. "Мерещится!"- решает Меркулов и
подымает кверху голову, подставляя лицо под частые капли... На небе нет ни
одной звезды...
Вдруг рядом, в казарме пятой роты, быстро раскрывается наружу входная
дверь, и дверной блок пронзительно взвизгивает на весь двор. На секунду в
слабом свете распахнутой двери мелькает фигура солдата в шинели и в шапке.
Но дверь тотчас же захлопнулась, увлекаемая снова взвизгнувшим блоком, и в
темноте нельзя даже определить ее места. Вышедший из казармы солдат стоит
на крыльце; слышно, как он крякает от свежего воздуха и сильно потирает
руками одна о другую.
"Тоже дневальный, должно быть", - думает Меркулов, и его страстно тянет
подойти к этому