аших и
уведомляем вас, что мы с матушкой вашей Лукерьей Трофимовной, слава богу,
живы и здоровы, чего и вам желаем. Еще кланяется вам любящая супруга
Татьяна Ивановна и посылает свое искренно любящее супружеское почтение, с
любовью низкий поклон и желает вам от бога всего хорошего. Еще кланяется
тебе любезный тестечик твой Иван Федосеевич с супругой и с детками и желает
вам успеха в делах ваших. Еще кланяется вам братец ваш Николай Моисеевич с
супругой и с детками и с низким поклоном желает вам от бога всего хорошего.
А у нас все, слава богу, благополучно, чего и тебе от всей души желаем. В
деревне у нас все по-старому. На пречистую^1 сгорел у нас Николай Иванов с
большой дороги. Беспременно не кто, как Матюшка спалил; так и урядник
сказал. Милый Лукаша, прошу я тебя, пропиши пояснее, я в вашем письме
ничего не понял, потому что плохо писано, никто не может прочитать, и
пропищи, кто ее писал и кто писал адрес, нельзя понять, чья это рука
писала, но приблизительно вы пишете такую чушь, что не можно верить такой
эрунде. За сим остаюсь любящий отец М. Меркулов, а за него, безграмотного,
расписался Ананий Климов".
- Ах, беда, беда, - шепчет Меркулов и при этом качает головой и горестно
прищелкивает языком. Думает он о том, что еще два года с лишком осталось
ему "сполнять долг отечества", о том, как трудно и тяжело жить на чужой
стороне, думает и о своей жене Татьяне Ивановне. "Бабочка она молодая,
веселая, балованная. Тоже, поди, нелегко жить четыре-то года без мужа, в
чужой семье... Солдатка... Известно, какие они, солдатки-то эти самые...
Вот поручик Забиякин всегда смеются... "Ты женатый?"- спросит. "Точно так,
вашбродь, женатый". - "Ну, так погоди, погоди, говорит, воротишься со
службы - в доме новые работники прибудут". Гм!.. Хорошо ему смеяться.
Толстый да гладкий... Встал утречком - чайку с булочкой напился... денщик
ему сапожки чистые подал. Вышел на ученье - знай себе папиросочки
попаливает. А ты вот сиди целую ночь... Эх, беда, беда, беда-а-а, - шепчет
Меркулов, оканчивая последнее слово длинным, глубоким зевком, от которого у
него даже слезы выступают на глазах.
Никогда еще Меркулов не чувствовал себя таким покинутым, затерянным,
жалким... Хочется ему поговорить с каким-нибудь добрым и молчаливым
человеком, объяснить ему жалостными словами все свои горести и заботы, и
чтобы этот добрый и молчаливый человек слушал внимательно, все бы понимал и
всему сочувствовал... Да где ж его найдешь, этого человека? Каждому до
себя, до своей заботушки. "Горько, братец мой", - думает, покачивая
головой, Меркулов и вслед за тем произносит вслух, протяжным, певучим
голосом: "О-ох и го-о-орько..."
И вот понемножку, вполголоса, Меркулов начинает напевать. Сначала в его
песне почти нет слов. Выходит, Что-то заунывное, печальное и бестолковое,
но размягчающее и приятно шевелящее душу: "Э-э-а-ах ты-ы, да-э-э-ох
го-о-орько-о..." Потом начинают подбираться и слова - все такие хорошие,
трогательные слова:
О-ох, да ты моя матушка,
Э-ох, да моя родименька-я-а...
Тут Меркулов окончательно проникается глубокой жалостью к бедному, забытому
солдату Луке Меркулову. Кормят его впроголодь, наряжают не в очередь
дневалить, взводный его ругает, отделенный ругает, - иной раз и кулаком
ткнет в зубы, - ученье тяжелое, трудное... Долго ли заболеть, руку ли, ногу
сломать, от глазной болезни ослепнуть, - вон у половины роты глаза гноятся?
А то, может, и умереть на чужой стороне придется... Что-то горестное
по
уведомляем вас, что мы с матушкой вашей Лукерьей Трофимовной, слава богу,
живы и здоровы, чего и вам желаем. Еще кланяется вам любящая супруга
Татьяна Ивановна и посылает свое искренно любящее супружеское почтение, с
любовью низкий поклон и желает вам от бога всего хорошего. Еще кланяется
тебе любезный тестечик твой Иван Федосеевич с супругой и с детками и желает
вам успеха в делах ваших. Еще кланяется вам братец ваш Николай Моисеевич с
супругой и с детками и с низким поклоном желает вам от бога всего хорошего.
А у нас все, слава богу, благополучно, чего и тебе от всей души желаем. В
деревне у нас все по-старому. На пречистую^1 сгорел у нас Николай Иванов с
большой дороги. Беспременно не кто, как Матюшка спалил; так и урядник
сказал. Милый Лукаша, прошу я тебя, пропиши пояснее, я в вашем письме
ничего не понял, потому что плохо писано, никто не может прочитать, и
пропищи, кто ее писал и кто писал адрес, нельзя понять, чья это рука
писала, но приблизительно вы пишете такую чушь, что не можно верить такой
эрунде. За сим остаюсь любящий отец М. Меркулов, а за него, безграмотного,
расписался Ананий Климов".
- Ах, беда, беда, - шепчет Меркулов и при этом качает головой и горестно
прищелкивает языком. Думает он о том, что еще два года с лишком осталось
ему "сполнять долг отечества", о том, как трудно и тяжело жить на чужой
стороне, думает и о своей жене Татьяне Ивановне. "Бабочка она молодая,
веселая, балованная. Тоже, поди, нелегко жить четыре-то года без мужа, в
чужой семье... Солдатка... Известно, какие они, солдатки-то эти самые...
Вот поручик Забиякин всегда смеются... "Ты женатый?"- спросит. "Точно так,
вашбродь, женатый". - "Ну, так погоди, погоди, говорит, воротишься со
службы - в доме новые работники прибудут". Гм!.. Хорошо ему смеяться.
Толстый да гладкий... Встал утречком - чайку с булочкой напился... денщик
ему сапожки чистые подал. Вышел на ученье - знай себе папиросочки
попаливает. А ты вот сиди целую ночь... Эх, беда, беда, беда-а-а, - шепчет
Меркулов, оканчивая последнее слово длинным, глубоким зевком, от которого у
него даже слезы выступают на глазах.
Никогда еще Меркулов не чувствовал себя таким покинутым, затерянным,
жалким... Хочется ему поговорить с каким-нибудь добрым и молчаливым
человеком, объяснить ему жалостными словами все свои горести и заботы, и
чтобы этот добрый и молчаливый человек слушал внимательно, все бы понимал и
всему сочувствовал... Да где ж его найдешь, этого человека? Каждому до
себя, до своей заботушки. "Горько, братец мой", - думает, покачивая
головой, Меркулов и вслед за тем произносит вслух, протяжным, певучим
голосом: "О-ох и го-о-орько..."
И вот понемножку, вполголоса, Меркулов начинает напевать. Сначала в его
песне почти нет слов. Выходит, Что-то заунывное, печальное и бестолковое,
но размягчающее и приятно шевелящее душу: "Э-э-а-ах ты-ы, да-э-э-ох
го-о-орько-о..." Потом начинают подбираться и слова - все такие хорошие,
трогательные слова:
О-ох, да ты моя матушка,
Э-ох, да моя родименька-я-а...
Тут Меркулов окончательно проникается глубокой жалостью к бедному, забытому
солдату Луке Меркулову. Кормят его впроголодь, наряжают не в очередь
дневалить, взводный его ругает, отделенный ругает, - иной раз и кулаком
ткнет в зубы, - ученье тяжелое, трудное... Долго ли заболеть, руку ли, ногу
сломать, от глазной болезни ослепнуть, - вон у половины роты глаза гноятся?
А то, может, и умереть на чужой стороне придется... Что-то горестное
по