у?
Вера Львовна подняла голову и посмотрела на мужа. Его лицо при лунном свете
стало бледнее обыкновенного, пушистые усы и остроконечная бородка
вырисовывались резче, а глаза удлинились и приняли странное, нежное
выражение.
- Нет, нет... не беспокойся, милый... Мне очень хорошо, - ответила она.
Она не чувствовала холода, но ее охватила та щемящая, томная жуть, которая
овладевает нервными людьми в яркие лунные ночи, когда небо кажется холодной
и огромной пустыней. Низкие берега, бежавшие мимо парохода, были молчаливы
и печальны, прибрежные леса, окутанные влажным мраком, казались страшными.
У Веры Львовны вдруг явилось непреодолимое желание прильнуть как можно
ближе к своему мужу, спрятать голову на сильной груди этого близкого
человека, согреться его теплотой...
Он, точно угадывая ее мимолетное желание, тихо обвил ее половиной своего
широкого пальто, и они оба затихли, прижавшись друг к другу, и, касаясь
друг друга головами, слились в один грациозный темный силуэт, между тем как
луна бросала яркие серебряные пятна на их плечи и на очертание их фигур.
Пароход стал двигаться осторожнее, из боязни наткнуться на мель... Матросы
на носу измеряли глубину реки, и в ночном воздухе отчетливо звучали их
протяжные восклицания: "Ше-есть!.. Шесть с полови-иной! Во-осемь!.. По-од
таба-ак!.. Се-мь!" В этих высоких стонущих звуках слышалось то же уныние,
каким были полны темные, печальные берега и холодное небо. Но под Плащом
было очень тепло, и, крепко прижимаясь к любимому человеку, Вера Львовна
еще глубже ощущала свое счастье.
На правом берегу показались смутные очертания высокой горы с легкой,
резной, деревянной беседкой на самой вершине. Беседка была ярко освещена, и
внутри ее двигались люди. Видно было, как, услышав шум приближающегося
парохода, они подходили к перилам и, облокотившись на них, глядели вниз.
- Ах, Володя, посмотри, какая Прелесть! - воскликнула Вера Львовна. -
Совсем кружевная беседка... Вот бы нам с тобой здесь пожить...
- Я здесь провел целое лето, - сказал Покромцев.
- Да? Неужели? Это, наверно, чье-нибудь имение?
- Князей Ширковых. Очень богатые люди...
Она не видела его лица, но чувствовала, что, произнося эти слова, он слегка
разглаживает концами пальцев свои усы и что в его голосе звучит улыбка
воспоминания.
- Когда же ты был там? Ты мне ничего о них не рассказывал... Что они за
люди?
- Люди?.. Как тебе сказать?.. Ни дурные, ни хорошие... Веселые люди...
Он замолчал, продолжая улыбаться своим воспоминаниям. Тогда Вера Львовна
сказала:
- Ты смеешься... Ты, верно, вспомнил что-нибудь интересное?
- О нет... Ничего... Ровно ничего интересного, - возрази Покромцев и крепче
обнял талию жены. - Так... маленькие глупости... не стоит и вспоминать.
Вера Львовна не хотела больше расспрашивать, но Покромцев начал говорить
сам. Ему приятно было, что его жена узнает, в какой широкой барской
обстановке ему приходилось жить. Это щекотало мелочным, но приятным образом
его самолюбие. Ширковы жили летом в своем имении, точь-в-точь как
английские лорды. Правда, сам Покромцев был там только репетитором, но он
сумел себя поставить так, что с ним обращались как со своим, даже больше
того, - как с близким человеком. Ведь настоящих светских людей всего скорее
и узнаешь именно по их очаровательной простоте. Лето промелькнуло
удивительно быстро и весело: лаун-теннис, пикники, шарады, спектакли,
прогулки верхом... К обеду все собирались по звуку гонга, непременно
Вера Львовна подняла голову и посмотрела на мужа. Его лицо при лунном свете
стало бледнее обыкновенного, пушистые усы и остроконечная бородка
вырисовывались резче, а глаза удлинились и приняли странное, нежное
выражение.
- Нет, нет... не беспокойся, милый... Мне очень хорошо, - ответила она.
Она не чувствовала холода, но ее охватила та щемящая, томная жуть, которая
овладевает нервными людьми в яркие лунные ночи, когда небо кажется холодной
и огромной пустыней. Низкие берега, бежавшие мимо парохода, были молчаливы
и печальны, прибрежные леса, окутанные влажным мраком, казались страшными.
У Веры Львовны вдруг явилось непреодолимое желание прильнуть как можно
ближе к своему мужу, спрятать голову на сильной груди этого близкого
человека, согреться его теплотой...
Он, точно угадывая ее мимолетное желание, тихо обвил ее половиной своего
широкого пальто, и они оба затихли, прижавшись друг к другу, и, касаясь
друг друга головами, слились в один грациозный темный силуэт, между тем как
луна бросала яркие серебряные пятна на их плечи и на очертание их фигур.
Пароход стал двигаться осторожнее, из боязни наткнуться на мель... Матросы
на носу измеряли глубину реки, и в ночном воздухе отчетливо звучали их
протяжные восклицания: "Ше-есть!.. Шесть с полови-иной! Во-осемь!.. По-од
таба-ак!.. Се-мь!" В этих высоких стонущих звуках слышалось то же уныние,
каким были полны темные, печальные берега и холодное небо. Но под Плащом
было очень тепло, и, крепко прижимаясь к любимому человеку, Вера Львовна
еще глубже ощущала свое счастье.
На правом берегу показались смутные очертания высокой горы с легкой,
резной, деревянной беседкой на самой вершине. Беседка была ярко освещена, и
внутри ее двигались люди. Видно было, как, услышав шум приближающегося
парохода, они подходили к перилам и, облокотившись на них, глядели вниз.
- Ах, Володя, посмотри, какая Прелесть! - воскликнула Вера Львовна. -
Совсем кружевная беседка... Вот бы нам с тобой здесь пожить...
- Я здесь провел целое лето, - сказал Покромцев.
- Да? Неужели? Это, наверно, чье-нибудь имение?
- Князей Ширковых. Очень богатые люди...
Она не видела его лица, но чувствовала, что, произнося эти слова, он слегка
разглаживает концами пальцев свои усы и что в его голосе звучит улыбка
воспоминания.
- Когда же ты был там? Ты мне ничего о них не рассказывал... Что они за
люди?
- Люди?.. Как тебе сказать?.. Ни дурные, ни хорошие... Веселые люди...
Он замолчал, продолжая улыбаться своим воспоминаниям. Тогда Вера Львовна
сказала:
- Ты смеешься... Ты, верно, вспомнил что-нибудь интересное?
- О нет... Ничего... Ровно ничего интересного, - возрази Покромцев и крепче
обнял талию жены. - Так... маленькие глупости... не стоит и вспоминать.
Вера Львовна не хотела больше расспрашивать, но Покромцев начал говорить
сам. Ему приятно было, что его жена узнает, в какой широкой барской
обстановке ему приходилось жить. Это щекотало мелочным, но приятным образом
его самолюбие. Ширковы жили летом в своем имении, точь-в-точь как
английские лорды. Правда, сам Покромцев был там только репетитором, но он
сумел себя поставить так, что с ним обращались как со своим, даже больше
того, - как с близким человеком. Ведь настоящих светских людей всего скорее
и узнаешь именно по их очаровательной простоте. Лето промелькнуло
удивительно быстро и весело: лаун-теннис, пикники, шарады, спектакли,
прогулки верхом... К обеду все собирались по звуку гонга, непременно