ихого очарованья,
переполнявшего ее душу. Ей все казалось милым и дорогим: и "наш" пароход -
необыкновенно чистенький и быстрый пароход! - и "наш" капитан - здоровенный
толстяк в парусиновой паре и клеенчатом картузе, с багровым лицом, сизым
носом и звериным голосом, давно охрипшим от непогод, оранья и пьянства, -
"наш" лоцман - красивый, чернобородый мужик в красной рубахе, который
вертел в своей стеклянной будочке колесо штурвала, в то время как его
острые, прищуренные глаза твердо и неподвижно смотрели вдаль. Слегка
облокотившись на проволочную сетку. Вера Львовна с наслаждением глядела,
как играли в волнах белые барашки, а в голове ее под размеренные вздохи
машины звучал мотив какой-то самодельной польки, и с этим мотивом в
странную гармонию сливались и шум воды под колесами и дребезжание чашек в
буфете...
Иногда навстречу "Ястребу" попадался буксирный пароход, тащивший за собою
на толстом канате длинную вереницу низких, неуклюжих барок. Тогда оба
парохода начинали угрожающе реветь, что заставляло Веру Львовну с
испуганным видом зажмуривать глаза и затыкать уши...
Вдали показывалась пристань - маленький красный домик, выстроенный на
барке. Капитан, приложивши рот к медному рупору, проведенному в машинное
отделение, кричал командные слова, и его голос казался выходящим из
глубокой бочки. "Самый малый! Ступ! Задний ход! Сту-уп!.." С нижней палубы
выбрасывали канат, и он, развиваясь в воздухе, с грохотом падал на крышу
пристани. Матросы по дрожащим сходням выносили на берег громадные кули и
мешки, сгибаясь под их тяжестью и придерживая их железными крюками. Около
станции толпились бабы и девчонки в красных сарафанах; они навязчиво
предлагали пассажирам вялую малину, бутылки с кипяченым молоком, соленую
рыбу и баранину. Ямские лошади, над которыми вились тучи слепней,
нетерпеливо позвякивали бубенчиками и колокольцами.
Жара понемногу спадала. От воды поднялся легкий ветерок. Солнце садилось в
пожаре пурпурного пламени и растопленного золота; когда же яркие краски
зари потухли, то весь горизонт осветился ровным пыльно-розовым сиянием.
Наконец и это сияние померкло, и только невысоко над землей, в том месте,
где закатилось солнце, осталась неясная длинная розовая полоска, незаметно
переходившая наверху в нежный голубоватый оттенок вечернего неба, а внизу в
тяжелую сизоватую мглу, подымавшуюся от земли. Воздух сгустился, похолодел.
Откуда-то донесся и скользнул по палубе слабый запах меда и сырой травы. На
востоке, за волнистой линией холмов, разрастался темно-золотой свет луны,
готовой взойти. Она показалась сначала только одним краешком и потом
выплыла большая, огненно-красная и как будто бы приплюснутая сверху.
На пароходе зажгли электричество и засветили на бортах сигнальные фонари.
Из трубы валили длинным снопом и стлались за пароходом, тая в воздухе,
красные искры. Вода казалась светлее неба и уже не кипела больше. Она
успокоилась, затихла, и волны от парохода расходились по ней такие чистые и
гладкие, как будто бы они рождались и застывали в жидком стекле. Луна
поднялась еще выше и побледнела; диск ее сделался правильным и блестящим,
как отполированный серебряный щит. По воде протянулся от берега к пароходу
и заиграл золотыми блестками и струйками длинный дрожащий столб.
Становилось свежо. Покромцев заметил, что жена его два раза содрогнулась
плечами и спиной под своим шерстяным платком, и, нагнувшись к ней, спросил:
- Птичка моя, тебе не холодно? Может быть, пойдем в кают
переполнявшего ее душу. Ей все казалось милым и дорогим: и "наш" пароход -
необыкновенно чистенький и быстрый пароход! - и "наш" капитан - здоровенный
толстяк в парусиновой паре и клеенчатом картузе, с багровым лицом, сизым
носом и звериным голосом, давно охрипшим от непогод, оранья и пьянства, -
"наш" лоцман - красивый, чернобородый мужик в красной рубахе, который
вертел в своей стеклянной будочке колесо штурвала, в то время как его
острые, прищуренные глаза твердо и неподвижно смотрели вдаль. Слегка
облокотившись на проволочную сетку. Вера Львовна с наслаждением глядела,
как играли в волнах белые барашки, а в голове ее под размеренные вздохи
машины звучал мотив какой-то самодельной польки, и с этим мотивом в
странную гармонию сливались и шум воды под колесами и дребезжание чашек в
буфете...
Иногда навстречу "Ястребу" попадался буксирный пароход, тащивший за собою
на толстом канате длинную вереницу низких, неуклюжих барок. Тогда оба
парохода начинали угрожающе реветь, что заставляло Веру Львовну с
испуганным видом зажмуривать глаза и затыкать уши...
Вдали показывалась пристань - маленький красный домик, выстроенный на
барке. Капитан, приложивши рот к медному рупору, проведенному в машинное
отделение, кричал командные слова, и его голос казался выходящим из
глубокой бочки. "Самый малый! Ступ! Задний ход! Сту-уп!.." С нижней палубы
выбрасывали канат, и он, развиваясь в воздухе, с грохотом падал на крышу
пристани. Матросы по дрожащим сходням выносили на берег громадные кули и
мешки, сгибаясь под их тяжестью и придерживая их железными крюками. Около
станции толпились бабы и девчонки в красных сарафанах; они навязчиво
предлагали пассажирам вялую малину, бутылки с кипяченым молоком, соленую
рыбу и баранину. Ямские лошади, над которыми вились тучи слепней,
нетерпеливо позвякивали бубенчиками и колокольцами.
Жара понемногу спадала. От воды поднялся легкий ветерок. Солнце садилось в
пожаре пурпурного пламени и растопленного золота; когда же яркие краски
зари потухли, то весь горизонт осветился ровным пыльно-розовым сиянием.
Наконец и это сияние померкло, и только невысоко над землей, в том месте,
где закатилось солнце, осталась неясная длинная розовая полоска, незаметно
переходившая наверху в нежный голубоватый оттенок вечернего неба, а внизу в
тяжелую сизоватую мглу, подымавшуюся от земли. Воздух сгустился, похолодел.
Откуда-то донесся и скользнул по палубе слабый запах меда и сырой травы. На
востоке, за волнистой линией холмов, разрастался темно-золотой свет луны,
готовой взойти. Она показалась сначала только одним краешком и потом
выплыла большая, огненно-красная и как будто бы приплюснутая сверху.
На пароходе зажгли электричество и засветили на бортах сигнальные фонари.
Из трубы валили длинным снопом и стлались за пароходом, тая в воздухе,
красные искры. Вода казалась светлее неба и уже не кипела больше. Она
успокоилась, затихла, и волны от парохода расходились по ней такие чистые и
гладкие, как будто бы они рождались и застывали в жидком стекле. Луна
поднялась еще выше и побледнела; диск ее сделался правильным и блестящим,
как отполированный серебряный щит. По воде протянулся от берега к пароходу
и заиграл золотыми блестками и струйками длинный дрожащий столб.
Становилось свежо. Покромцев заметил, что жена его два раза содрогнулась
плечами и спиной под своим шерстяным платком, и, нагнувшись к ней, спросил:
- Птичка моя, тебе не холодно? Может быть, пойдем в кают