женихом и невестой, не всегда носили невинный и чистый характер. Страшнее
всего в этом новом чувстве было сознание того, что Владимир Иванович вдруг
сделался для своей жены чужим, далеким человеком и что их прежняя близость
никогда уже не может возвратиться.
"Зачем он мне рассказывал всю эту гадость? - мучительно думала она,
стискивая и терзая свои похолодевшие руки. - Он перевернул всю мою душу и
наполнил ее грязью, но что же я могу ему сказать на это? Как я узнаю, что
он испытывал во время своего рассказа? Сожаление о прошлом? Нехорошее
волнение? Гадливость (Нет, уж, во всяком случае, не гадливость: тон у него
был самодовольный, хотя он и старался это скрыть)... Надежду опять
встретиться когда-нибудь с этой Кэт? А почему же и не так? Если я спрошу
его об этом, он, конечно, поспешит меня успокоить, но как проникнуть в
самую глубь его души, в самые отдаленные изгибы его сознания? Почему я могу
узнать, что, говоря со мной искренно и правдиво, он в то же время не
обманывает - и, может быть, совершенно невольно - своей совести? О! Чего бы
я ни дала за возможность хоть один только миг пожить его внутренней, чужой
для меня жизнью, подслушать все оттенки его мысли, подсмотреть, что
делается в этом сердце...".
И это страстное влечение слиться мыслью, отожествиться с другим человеком,
приняло такие огромные размеры, что Вера Львовна, нечаянно для самой себя,
крепко прижалась головой к голове мужа, точно желая проникнуть, войти в его
существо. Но он не понял этого невольного движения и подумал, что жена
просто хочет к нему приласкаться, как озябшая кошечка. Он пощекотал ее
усами по щеке и сказал тоном, каким говорят с балованными детьми:
- Веруся бай-бай хочет? Верусенька озябла? Пойдем в каютку, Верусенька?
Она молча поднялась, кутаясь в свой платок.
- Верусенька на нас ни за что не сердится? - спросил Покромцев тем же
сладким голосом.
Вера Львовна отрицательно покачала головой. Но перед трапом, ведущим в
каюты, она остановилась и сказала:
- Послушай, Володя, тебе ни разу не приходило в голову, что никогда,
понимаешь, никогда двое людей не поймут вполне друг друга?.. Какими бы
тесными узами они ни были связаны?..
Он чувствовал себя немного виноватым и потому пробормотал со смехом:
- Ну вот, Верунчик, какую философию развела... Разве мы с тобой не понимаем
друг друга?
В каюте он скоро заснул тихим сном здорового сытого человека. Его дыхания
не было слышно, и лицо приняло детское выражение.
Но Вера Львовна не могла спать. Ей стало душно в тесной каюте, и
прикосновение бархатной обивки дивана раздражало кожу ее рук и шеи. Она
встала, чтобы опять выйти на палубу.
- Ты куда, мамуся? - спросил Покромцев, разбуженный шелестом ее юбок.
- Лежи, лежи, я сейчас приду. Я еще минутку посижу на палубе, - ответила
она, делая ему рукою знак, чтобы он не вставал.
Ей хотелось остаться одной и думать. Присутствие мужа, даже спящего,
стесняло ее. Выйдя на палубу, она невольно села на то же самое место, где
сидела раньше. Небо стало еще холоднее, а вода потемнела и потеряла свою
прозрачность. То и дело легкие тучки, похожие на пушистые комки ваты,
набегали на светлый круг луны и вдруг окрашивались причудливым золотым
сиянием. Печальные, низкие и темные берега так же молчаливо бежали мимо
парохода.
Вере Львовне было жутко и тоскливо. Она впервые в своей жизни натолкнулась
сегодня на ужасное сознание, приходящее рано или поздно в голову каждого
чуткого, вдумчивого человека, - на сознан
всего в этом новом чувстве было сознание того, что Владимир Иванович вдруг
сделался для своей жены чужим, далеким человеком и что их прежняя близость
никогда уже не может возвратиться.
"Зачем он мне рассказывал всю эту гадость? - мучительно думала она,
стискивая и терзая свои похолодевшие руки. - Он перевернул всю мою душу и
наполнил ее грязью, но что же я могу ему сказать на это? Как я узнаю, что
он испытывал во время своего рассказа? Сожаление о прошлом? Нехорошее
волнение? Гадливость (Нет, уж, во всяком случае, не гадливость: тон у него
был самодовольный, хотя он и старался это скрыть)... Надежду опять
встретиться когда-нибудь с этой Кэт? А почему же и не так? Если я спрошу
его об этом, он, конечно, поспешит меня успокоить, но как проникнуть в
самую глубь его души, в самые отдаленные изгибы его сознания? Почему я могу
узнать, что, говоря со мной искренно и правдиво, он в то же время не
обманывает - и, может быть, совершенно невольно - своей совести? О! Чего бы
я ни дала за возможность хоть один только миг пожить его внутренней, чужой
для меня жизнью, подслушать все оттенки его мысли, подсмотреть, что
делается в этом сердце...".
И это страстное влечение слиться мыслью, отожествиться с другим человеком,
приняло такие огромные размеры, что Вера Львовна, нечаянно для самой себя,
крепко прижалась головой к голове мужа, точно желая проникнуть, войти в его
существо. Но он не понял этого невольного движения и подумал, что жена
просто хочет к нему приласкаться, как озябшая кошечка. Он пощекотал ее
усами по щеке и сказал тоном, каким говорят с балованными детьми:
- Веруся бай-бай хочет? Верусенька озябла? Пойдем в каютку, Верусенька?
Она молча поднялась, кутаясь в свой платок.
- Верусенька на нас ни за что не сердится? - спросил Покромцев тем же
сладким голосом.
Вера Львовна отрицательно покачала головой. Но перед трапом, ведущим в
каюты, она остановилась и сказала:
- Послушай, Володя, тебе ни разу не приходило в голову, что никогда,
понимаешь, никогда двое людей не поймут вполне друг друга?.. Какими бы
тесными узами они ни были связаны?..
Он чувствовал себя немного виноватым и потому пробормотал со смехом:
- Ну вот, Верунчик, какую философию развела... Разве мы с тобой не понимаем
друг друга?
В каюте он скоро заснул тихим сном здорового сытого человека. Его дыхания
не было слышно, и лицо приняло детское выражение.
Но Вера Львовна не могла спать. Ей стало душно в тесной каюте, и
прикосновение бархатной обивки дивана раздражало кожу ее рук и шеи. Она
встала, чтобы опять выйти на палубу.
- Ты куда, мамуся? - спросил Покромцев, разбуженный шелестом ее юбок.
- Лежи, лежи, я сейчас приду. Я еще минутку посижу на палубе, - ответила
она, делая ему рукою знак, чтобы он не вставал.
Ей хотелось остаться одной и думать. Присутствие мужа, даже спящего,
стесняло ее. Выйдя на палубу, она невольно села на то же самое место, где
сидела раньше. Небо стало еще холоднее, а вода потемнела и потеряла свою
прозрачность. То и дело легкие тучки, похожие на пушистые комки ваты,
набегали на светлый круг луны и вдруг окрашивались причудливым золотым
сиянием. Печальные, низкие и темные берега так же молчаливо бежали мимо
парохода.
Вере Львовне было жутко и тоскливо. Она впервые в своей жизни натолкнулась
сегодня на ужасное сознание, приходящее рано или поздно в голову каждого
чуткого, вдумчивого человека, - на сознан